ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Спокойной ночи, Федор. — Помолчала, не двигаясь, не освобождая пальцев. — Иди, Федор! Спи. Мне хорошо сегодня.

— Ты мне завтра все скажешь?

— Я тебе завтра все скажу. Иди.

Что «все?» «Давай разойдемся, Федор». Не так-то много — можно сказать и сейчас.

Но она не хочет. Она медлит, приоткрыв дверь.

— Я тебе сказала: спокойной ночи, Федор. Ты не слышал?

Мягкий, почти ласковый голос. Черт возьми, действительно, что он стоит как истукан?

— Спокойной ночи, Марина!

Повернулся и пошел прочь, в темноту коридора.

Марина вошла в комнату. Темно. Нади нет. Она легла на кровать, и сразу все поплыло вокруг… Пьяна, пьяна…

— «Каким вином нас угощали!» — повела рукой и засмеялась. Какое глупое и смешное состояние! В глазах качаются лица… Вот Женя, счастливая, похорошевшая… Аркадий, предупредительный и элегантный… Ванин, довольный, захмелевший, подтягивает Трунову… Они пели песни своей молодости.

Из страны, страны далекой,
С Волги-матушки широкой, —

гремел бас Трунова, переплетаясь с мягким тенором Ванина.

Ради славного труда,
Ради вольности веселой
Собралися мы сюда…

Молодежь с заговорщицкими лицами перекрывала их голоса:

Штурмовать далеко море
Посылает нас страна!

Потом танцевали и опять пили вино.

Много вина. Все плывет… Пустая койка Жени… Платье в незакрытом гардеробе… Темный абажур…

Почему так долго не идет Надя? Вот она и Виктор будут счастливы. Что им может мешать? Надя — умница. У нее только все где-то внутри. Полюби ее — она расцветет вся, доверчиво, щедро.

Нет, не надо ни о чем думать. Надо попытаться уснуть. Голова кружится… Женя говорит: хочешь уснуть — вспомни сорок знакомых лысых. В сущности, она не пара Аркадию… Он серьезный, умный… Ну, дурачится иногда — это от хорошего такого… душевного здоровья… А на самом деле он очень серьезный. А она… не поймешь — девчонка. Не пара? А вот будут счастливы… Аркадий так хорошо влияет на нее. Да-а…

— Надя, что ты так долго?

— Я давно уже пришла.

— Иди сядь ко мне.

Надя села у изголовья. Марина затихла, закрыв глаза.

— Ну что — ты будешь спать, а я сторожить? — засмеялась Надя.

— Нет, я не сплю, — необычайно живо, раскрывая глаза и улыбаясь, произнесла Марина. Подняв голову, она подперла ее рукой. — Знаешь, Надя, я ведь с вами последние месяцы…

— Как?

— Уезжаю в Томск, к отцу.

— Совсем?

— Не знаю.

— Я не понимаю тебя. А учиться?

— Учиться я буду.

Марина притянула подругу к себе, обняла ее за плечи.

— Поживу у него каникулы, а потом… покажут дела. Я, Надя, поняла одно: так, как я жила, нельзя дальше… Я стала уважать в себе человека, Надя. Что я была? Муж и ребенок — один свет в окошке. Да, меня сперва… вот, как в физической химии вещество, перенесли из одной фазы в другую, а меня… от отца в эту трудную жизнь — и перехватило дыхание. А потом… думаю: ведь эта трудная жизнь — она настоящая и есть. Ах, нелегко сразу понять это!.. Я вот танцами да театрами увлекалась… глупость какая! У меня сейчас такое состояние, будто я стою у порога… пусть трудной, но хорошей-хорошей жизни… И знаешь, кто… я верю… поможет мне… переступить этот порог?

Она умолкла, открыто и светло глядя на подругу. Надя сидела, грустно поникнув.

— Нет, я тебе ничего не скажу, — вдруг встревоженно произнесла Марина и медленно опустила голову на подушку, отвернула лицо к стене.

Неожиданно подумала о том, что, сколько бы ни протянулось ожидание приезда Стрелецкого — пусть год, пусть два, — она все равно раньше, чем увидит его, не может не только оставить мужа, но ей неловко даже признаться сейчас себе, и тем более подруге, в своем чувстве к Анатолию. Марина не раздумывала уже над тем, любит ли она Федора или нет. Все ее душевные силы были сосредоточены на ожидании Стрелецкого. Федор, как раньше, стоял в стороне. Если она и думала о Федоре, то лишь так, будто вопрос о чувстве к нему давно был решет.

Но сейчас она вдруг вспомнила вчерашнюю беседу с братом. Виктор ей сказал: «Дурные примеры заразительны». Он имел в виду отца. Марина не знала, легко ли отцу было бросить семью, но о том, тяжело ли ей будет оставлять Федора… да еще ребенок… она об этом совершенно не думала! И это ее испугало — самое главное не успела решить!

И, стараясь отдалить эти мысли о главном, чувствуя в них угрозу своему тревожно-радостному ожиданию приезда Анатолия, она опять заставила себя думать лишь о нем. Скорее бы он приезжал! Как медленно ползет время!

Но почему Анатолий ничего не пишет?

Она об этом подумала потому, что не могла ничего отыскать в памяти нового, связанного с их отношениями. У них мало было встреч. Его молчание почему-то не огорчало ее. Она и сама не писала ему.

Ей было хорошо так ожидать Анатолия, без писем, теряться в догадках, рисовать будущую встречу.

— Спи, Надя, — тихо сказала Марина, — уже утро…

Глава семнадцатая

Уже по-летнему буйствовало солнце… Студенты уходили в лес и там, в тени кустов, штудировали книги и конспекты. Скоро экзамены.

Некоторые прятались за плотными дверями аудиторий: пусть в соблазнительно-пряном запахе трав идет раннее лето — лучше не слышать, не знать… В институте последние лекции. Все тише и тише в коридорах. Только физкультурники во главе с Хмурым — «ветераном», как называют его между собой студенты, — не собираются, кажется, сворачивать своей деятельности на каникулы. По-прежнему повелительный бас Хмурого ежедневно раздается на площадке за институтом. Хмурый — друг Ванина с гражданской войны. У него чуть скуластое лицо, на мощной груди алеет орден боевого Красного Знамени.

В одной из свободных аудиторий, около учебных макетов местности, вправленных в деревянные опалубки, занимаются осоавиахимовцы.

Здесь все, как бывает в жизни: равнина с ветряными мельницами и голубыми змейками рек, исхлестанная оврагами, перелесками, дорогами… Черные жучки танков ползут в гору… орудия притаились у леса. Вспыхивают красные, белые, зеленые огоньки. Указка Хмурого руководит «боем».

В коридоре выставлена карта Западной Европы. Ломаная линия флажков ползет вниз — на Балканы, в Сирию…

— Ребята, сбежал Гесс! Сообщение германского информбюро…

— Становись! — на высокой ноте, молодо, без напряжения раздается голос Хмурого.

«Национал-социалистическая партия сожалеет, что этот «идеалист» стал жертвой одной из роковых навязчивых идей».

— По порядку номеров рассчитайсь!

«Он был одержим навязчивой идеей, заключавшейся в том…»

— Смирно! — Аркадий Ремизов обошел команду. — Идем за город. Я вас предупреждал: надеть подходящие костюмы. Соловьев, вы на танцы собрались? Зачем этот костюм?

— Да ладно, Аркашка!

— Отставить! Стоять смирно! Я вам Аркашка в комнате, а здесь — командир.

— С ума сошел, — изумленно шепчет Виктор.

— Что? — Аркадий резко повернулся к нему.

Виктор замолчал.

— Шагом… арш!

И Аркадий с осунувшимся и чуть побледневшим от бессонницы лицом (работа над дипломным проектом подходила к концу) повел свою команду за город. Зеленые бугры, перелески, застоявшаяся в оврагах вода. Черные точки вдали, за лесом, перебегают с места на место. Занятия осоавиахимовцев начались.

— Первое отделение, по-пластунски пятьдесят метров вперед… арш!

Ребята приникли к земле, ползут… Неповоротливый Борис Костенко отдувается, сплевывая крошки земли… Нет, не догнать ему Сережку Прохорова: тот, держа очки в руке, будто солнечного зайчика зажал в ладони, далеко вырвался вперед.

48
{"b":"234070","o":1}