ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Будь здоров!

Они сидели под темным забором, на корточках, один против другого.

— Знаешь, за что я хочу выпить, Семен? Я хочу выпить вот за что: раз война, то все для нее… не спать, не есть — работать, стрелять!.. Короче говоря, за победу!

Семен тоже выпил за победу.

Федор поднялся и, положив руки на его плечи, проговорил:

— Прощай… Славный ты, Семен…

И поцеловал его в губы. Перекинув рюкзак через плечо, быстро пошел в темноту. Его сопровождало тихое покашливание Семена — тот стоял на прежнем месте.

Уже отойдя далеко, Федор услышал:

— Виктор тоже… сегодня!

Федор оглянулся, но ничего не сказал.

…На перроне он сидел у стены, на рюкзаке, ожидая вагоны, смотрел, как толпились на одном месте отъезжающие и их родные. Издали видел Аркадия с матерью и Женей, но не подошел — пусть попрощаются. Видел также Виктора с заплаканной матерью. Поклонился, но они не заметили.

Пряча в ладони спичку, прикуривая, Федор исподлобья поглядывал вокруг.

Вон девушка целует в лицо высокого красноармейца. Рядом веселый мальчик хватает отца за нос, тот крутит головой, смеется, молодая мать тихо плачет.

Федор отвернулся. Скорей бы вагоны! И вдруг кто-то насел сверху, сдвинув фуражку на глаза, стиснув шею сильными руками. Анатолий!

— Толька, чертушка! Откуда ты?

— Фу, чуть не опоздал!

В изнеможении опустился рядом, прерывисто дыша.

— Бежал… Семен сказал. Замучился… Фу!..

Рванул галстук, открыл грудь…

— Толька, я ж думал, ты в Москве! Как я рад!

— Да, в Москве! Практика же у меня! Работал! Фронтовые заказы… Завод воюет с институтом: назначили начальником цеха, а институт требует выезда. Кутерьма! Сегодня — наркомат: откомандировать в институт, главному инженеру на вид… Завтра уезжаю… Ах, Федор, чуть не упустил тебя. Значит, воевать? Эх, черт! А тут… Как думаешь, нажать — отпустят?

— Вряд ли…

— Вот и я боюсь… Через год — диплом. Не знаю, что и придумать… Житомир сдали, а? Вот черт!.. Такое чувство — меня там не хватает.

— Видимо, у каждого такое чувство.

— Да? И у тебя так же? Но ты уже едешь.

Оглянулся, помрачнел.

— Ты один?

— С тобой.

— Нет, никто не провожает?

— Семен провожал.

— Да. Ну хорошо! Вон вагоны подали. Как жаль — раньше не знал! Все на бегу. Давай рюкзак.

Толкаясь, держась за руки, полезли к вагону. Анатолий дышит в ухо, торопливо говорит:

— Пиши! На институт! Смотри-ка, Виктор здесь. Боже мой, какой серый! Ха-ха, это тебе не стихи писать. Кудреватые мудрейки, мудреватые кудрейки, кто их к черту, разберет! Стоп! Отправление! Ну, уважаемый боец…

Жарко сцепились, замерли в долгом крепком, мужском поцелуе.

— Бей, врасти ногами в землю, а я приеду — вместе!

— Будь спокоен, Толя.

Федор стоял в дверях вагона, держась за деревянную перекладину.

Толпа провожала поезд криком, плачем, смехом, где-то в головном вагоне заиграла гармоника, паровоз ответил долгим прощальным гудком.

— Прощай, Толя!

А он стоял на перроне, цепко расставив ноги и развернув юношеские плечи.

Вдруг Федор услышал крик:

— Федя!

Это был Ванин. Он вывернулся откуда-то из толпы, идя вслед за вагоном, прощально махал рукой.

Проводив Аркадия и оставив мать и племянницу у знакомых (трамваи не ходили), Женя отправилась домой пешком.

Она пересекла железнодорожную насыпь, спустилась в переулок и пошла, близко держась забора… Луна освещала мостовую и дома холодным светом. Тени падали резкие и плотные. Были еще люди в переулке, но они держались освещенной стороны, а Женя почему-то шла вдоль забора, в темноте. Она шла тихо, словно прислушивалась, думала об Аркадии: как он едет в вагоне, как там, наверное, хорошо людям, потому что с ними едет Аркадий.

Она старалась не думать о том времени, когда он выйдет из вагона и поведет людей в бой. Стоило ей об этом подумать, как слезы сами навертывались на глаза. Она ни на минуту не сомневалась в том, что Аркадий полезет в самое пекло. Но она не могла теперь думать и о другом Аркадии — прежнем, мирном, домашнем… Это было так давно-давно…

Она представляла сейчас, как он бегает за кипятком… Как на первой станции выскакивает из вагона и бежит искать товарищей…

«Борис? Живой? Не терять друг друга».

Смешной этот Борис Костенко — толстый, в красноармейской шинели и важный! Сапоги жмут. Девушке с васильковыми глазами поцеловал пальцы; та обиженно сложила губки… вдруг заплакала и обняла его. Потом они стояли, все целовались.

Аркадий побежит дальше.

«А где Федор?» — спросит он, конечно.

Женя вдруг остановилась. В одну секунду ее фигура изобразила все сразу — смятение, желание бежать назад, бессильное отчаяние… В кармане лежало письмо, которое она забыла передать Федору. Женя взяла его в институте и, не застав Федора в общежитии, решила передать на вокзале. Но он там не попался ей на глаза, и Женя, занятая Аркадием, забыла…

На конверте — броский, торопливый знакомый почерк Марины.

Проводив Хмурого, Ванин пошел главной улицей, которую жители именовали Проспектом. Это название будило волнующие воспоминания. По вечерам весь город, казалось, стекался к Проспекту. Люди стремились сюда не только ради развлечения: под развесистыми тополями хорошо было не спеша пройтись, вслушиваясь в музыку садов и в веселые звонки трамвая.

Городской студенческий сад. Здесь когда-то отдыхала молодежь, ярко горели огни и звучал оркестр. Теперь там пусто, темно, неподвижно.

И весь город казался пустым, неподвижным, притихшим. Тревожно шурша шинами, с потушенными фарами, проходили редкие автомобили. Они сворачивали с Проспекта в переулки — в узкие проходы между противотанковыми ежами.

Спешили одинокие пешеходы.

Ванин вышел к Плехановской улице. Заполняя всю ее, молча, в одном колыхании шли войска. Звук шагов был слитным, будто шел кто-то один — огромный, неодолимый, неся над собой белое, плотное облако дыхания, проколотое тысячами серебряных в лунном свете штыков.

Гарцевали на лошадях командиры, бросая короткие слова. Потом в улицу вошли танки — сплошным, оглушающим, лязгающим звуком и длинной волнообразной линией серых гусеничных лап.

Потом опять пехота.

Где-то в начале колонны возникла песня. Белое облако заколыхалось, все стихло вокруг, прислушиваясь к первым звукам чеканной и грозной песни. Она росла, росла и вот уже все покрыла вокруг:

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна,
Идет война народная,
Священная война.

Стоя на краю панели, взволнованный Ванин думал: «Да, это большое счастье для народа — такая армия».

Он думал о том, что все, кого увез сегодня эшелон, скоро вольются в эту армию, и гордое спокойное чувство уже не покидало его.

Счастливой дороги, ребята!

Глава двадцать третья

Много дорог на войне. Самая счастливая — та, которая ведет к победе. Она самая трудная…

Сколько пройдено! Где-то за Вапняркой почувствовал Федор дыхание фронта: схлынула волна беженцев, шмелиный рев самолетов становился плотней и непрерывней, глухие, далекие взрывы прокатывались по горизонту… Но все кругом — все, что мог схватить взгляд, — было полно спокойствия. Это показалось неожиданным. Федор всматривался вдаль, стараясь угадать: действительно ли впереди фронт? Но потом он заметил, что таилась в этом спокойствии предгрозовая тишина, очень строго было вокруг, земля дышала настороженно и чутко… Улеглась пыль от прошедшей армейской колонны, обозначились окопы на склонах холмов, в голубовато-пепельной дымке перелесков проступили очертания танков — притаились, ждут…

И от этого боевого спокойствия стало покойно и на душе. Это был конец ожиданию — тяжести, которая гнула плечи Федора на бесконечных маршах. Пройдено много… Без отдыха, день и ночь, спешили на запад. И вдруг, не достигнув фронта, потащились назад. Зачем? Почему?

63
{"b":"234070","o":1}