ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Прошли еще какие-то секунды, в которые Сергей с ужасом смотрел на товарища и вдруг понял, что тот мертв. Борис, хороший Борис, который только сейчас разговаривал и сердился и не верил в свою смерть, лучший друг — мертв!

Все последующее пронеслось с непостижимой быстротой, хотя Сергею показалось часом его пребывание в окопе. Точно кто-то безжалостной рукой выбросил его напоказ всем пулям и снарядам, — как и Бориса, его могло убить каждую секунду! Он заметался, не зная, что делать, каждой клеткой тела чувствуя стремительное и горячее посвистывание пуль.

Страшный грохот расколол воздух — это подорвался танк на собственных снарядах, — и Сергей упал, сбитый горячей взрывной волной. Встав на четвереньки, он мотнул головой — в глазах было темно и плыли радужные кольца. Было ощущение, точно голова разделилась пополам, и верхняя часть, чужая, ничего не чувствовала. Он провел ладонью по волосам, они были липкие и жесткие.

«Ранен», — подумал Сергей без удивления, рассматривая красную ладонь, и вдруг почувствовал сильную боль… Потянулся за пилоткой, упавшей на грудь Бориса. Тошнотворный и злой клубок подступил к горлу. Стиснув зубы, Сергей сдержался и, нахлобучив пилотку, протерев чудом уцелевшие очки, выпрямился в окопе. Что-то твердое и жесткое вошло в душу, и Сергей с новым выражением, скорбным и пристально-прямым, вгляделся вперед.

Танки и пехота, отвечая на плотный огонь батальона редкими выстрелами, уходили назад. Сергей почему-то не обрадовался этому. Он вспомнил, что не убил ни одного фашиста, и злоба на себя овладела им. Оглянулся на Бориса — тот слепо смотрел в небо белыми глазами, — перевел взгляд на изуродованный взрывом танк, и вдруг стало трудно дышать… Борис, Борис… Что ты шепчешь мертвыми губами? Да, их надо уложить здесь, гадов, всех!

Что-то ударило изнутри призывно и больно. Сергей летел по траншее, напряженными руками сжимая автомат, и Аркадий, с которым столкнулся (он стоял в группе бойцов и что-то говорил), едва узнал Сергея: мальчишеское, круглое лицо было искажено яростью и казалось старше на десять лет.

— Сережка, ты что?! — воскликнул Аркадий, хватая его за плечо.

— Бориса убило!

Аркадий, не выпуская его плеча, вытянулся, будто желая через окопы взглянуть на Бориса. Но тут же опять повернулся к Сергею.

— Ты ранен? Кровь? — и снял с него пилотку.

— К черту! Ничего нет.

— Перевязать! — властно и холодно сказал Аркадий.

Сергея усадили на землю, и маленький юркий солдат принялся перевязывать ему голову.

— Так вот, товарищи бойцы! Мы должны извлечь урок из первой нашей схватки с врагом. Хороший боец в каждом бою обогащает свой опыт. Давайте разберемся, все ли мы правильно делали в этом бою, каковы ошибки, кто как себя вел, чтобы впредь все это учесть.

Он начал разбирать бой, называл фамилии бойцов, упомянул какого-то Меньшикова из соседнего отделения, который, завидев танки, убежал из окопа.

— С трусами разговор короткий, — сказал Аркадий, — будем расстреливать! В вашем отделении я не вижу трусов. Народ боевой! — Он улыбнулся, бойцы оживились. — Но есть у вас люди другого склада, — Аркадий посерьезнел и выждал паузу. Бойцы настороженно подтянулись. — Люди, которые легкомысленно относятся к войне, пришли играть в войну, а не воевать. Вот ты, Князев, — Аркадий протянул руку к сухощавому, большеглазому, красивому юноше, тот потупился, — ты можешь показаться отважным, но твоя отвага — легкомысленная. Что ты делаешь? Без нужды лезешь под пули, точно хочешь показать товарищам: вот каков я! Ты бравируешь своей смелостью, вместо того чтобы воевать умно, умело, действительно храбро Разве истинная храбрость в красивом жесте? В бессмысленной ненужной смерти? Нет! Истинно храбрый человек и воюет умно, сознательно и, если придется, умрет с ясным сознанием и с пользой для Родины… Зачем мы пришли сюда? Защищать Родину! Вот только это сознание должно руководить нашими поступками. А что руководит твоими поступками, Князев? У тебя еще мирное, благодушное настроение, никак не поймешь, что враг силен, жесток и коварен. Он не щадит средств, чтобы сломить нас и закабалить навечно. Помни, Князев… Я уже предупредил некоторых и тебя предупреждаю: если и впредь будешь легкомысленно относиться к войне — отберу оружие, отправлю в обоз, на кухню!

«…Предупредил некоторых… Это он обо мне говорит!» — подумал Сергей, и мучительный стыд овладел им, стыд за то, что до этой минуты совсем не думал о главном — о том, что пришел сюда защищать Родину, может быть, даже ценою жизни, а не тешить оскорбленное самолюбие жаждой подвига. Он испугался пришедшей мысли: а вдруг ребята думают, что он плохо относится к Родине? И Сергей едва не заплакал — от унижения, от пережитого страха в бою, от сознания, что он, как последний трус, испугался за свою жизнь, когда увидел мертвого Бориса…

Теперь ему хотелось все вернуть, чтобы повести себя по-другому… Тогда он не ждал бы томительно, что Аркадий вот-вот назовет его фамилию, как человека, не заслуживающего носить оружие. Если назовет, все ребята узнают его позор и скажут: «А, это тот самый Прохоров, «обстрелянная птица»… Нечему удивляться!»

Но Аркадий не назвал его фамилии, и Сергей с признательностью и надеждой, что, может быть, не поздно поправить дело — ведь опять скоро начнется бой, а у него, Сергея Прохорова, есть свои обязанности в этом бою, — вслушивался в слова Аркадия…

— Как ни силен враг, мы неизмеримо сильнее его! Однако не думайте, что враг оставит попытки сломить нашу оборону и что он ввел все свои силы. Это только разведка боем. Но мы уже видели его в лицо и стукнули прилично, и он не страшен нам, правильно?

Он закончил весело, под одобрительные возгласы бойцов.

…Вот странно! Сергей никак не мог представить Родину всю сразу, в одном образе. Лежа на дне окопа, глядя в высокое небо, он напрягал воображение, стараясь воссоединить отдельные обрывки прошлого, а они, калейдоскопично и нестройно наплывая друг на друга, не давали нужной и ясной картины. В детстве, оставшись без родителей, Сергей исколесил страну из конца в конец. Он был и на Севере, и на Кавказе, и в Минске, и в Хабаровске. Но везде одинаково было тепло ему, и везде он был хозяином. Потом — годы в детских домах, учение… Странно! Воспоминаний много, а никак не удавался общий образ. И это тревожило Сергея. Да, он жил, не задумываясь, все принимая как должное. А ведь люди умирали, чтобы он, Сережка Прохоров, жил…

Сергей вздохнул и закрыл глаза. Он не помнил, сколько пролежал так, неподвижно. Он думал о прошлом, стараясь привести в порядок разрозненные видения. Ясно и последовательно Сергей мог вспомнить только институтскую жизнь. Горькие минуты общего собрания, когда разбирали его, Сергея Прохорова, недостойное поведение, имели странную собирательную силу: как в фокусе, просматривались все дни — от момента поступления в институт до известия о войне. Вот Сергей видит себя в первый день занятий. Подошел в коридоре к Купрееву, спросил: «Можно ли курить?» — «Нет», — сказал Купреев. Нет так нет, мы люди не гордые. Титры… о них лучше не думать! Их стащил у Савельича какой-то непонятный, вызывающий теперь злость и недоумение мальчишка: «Все можно, все дозволено! Анархист», — сказал Ванин. С этим давно покончено — что понапрасну вспоминать! Хорошие минуты, когда в институте танцы и Сергей — капельмейстером. А еще лучше, когда горнистом. Ответственная обязанность — будить всех на физкультзарядку! Сергей просыпается раньше всех, лежит, прислушиваясь к тихому гудению радио. Наверное, только два человека в мире не спят в эту минуту: диктор и студент технологического института Прохоров. Оба ждут. В маленьком пятнышке мембраны тишина всей страны. Электрическое дрожание доносит шелест лесов и воды, металлические невнятные шумы и рождающийся, как предчувствие, как ожидание, звук заводских гудков. Потом возникает песня — сперва только мелодия, светлая, как утро, как воспоминания детства. В нее неторопливо вплетается густой бас, и вот во всех комнатах и этажах студенческого общежития звучит песня, сильно, торжественно, приподнято:

68
{"b":"234070","o":1}