ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Друг мой, вы тянете одеяло на себя и на небольшую группу людей. Я полагаю, в истории с концлагерем это чей-то преступный недочет, халатность, дурость, в конце концов. У нас это часто бывает, смею вас заверить, и к социализму, как таковому, это не имеет ни малейшего отношения. Некуда было деть такую массу людей, вот и сунули в первое попавшееся свободное… гм… — он запнулся, и тут же загремел голосом, — но вы не можете отрицать того факта, что в Брянске вас встретили хорошо! Квартиру дали. Заметьте, в центре города. Работой обеспечили. Так или не так?

— Так.

— А если так, то сидите в Брянске, никуда не рыпайтесь, а возьмите ссуду и начинайте строить дом.

— Что? Дом? — встрепенулась Наталья Александровна.

Мордвинов весело засмеялся. Ему хотелось как можно скорее увести разговор от неприятной темы. Он искренне поверил в совершенную кем-то ошибку. Ну, не могли просто так взять и поселить людей в концлагере. Это выходило за рамки здравого смысла, и вызывало привычную злобу на очередную глупость, совершенную не по расчету или коварному замыслу, нет, исключительно по недомыслию. Ему в досаду было слушать упрек за чью-то ошибку. Куда приятней было развить внезапно возникшую мысль о строительстве собственного дома. Он снова сел, удобнее устроился в кресле, выложил крупные руки на стол.

— Я вам все объясню. На днях тресту выделили участок под индивидуальные застройки. Целая улица. Место-о, — Константин Леонидович покачал головой, — загляденье! Тут вам река, тут вам лес. Ягода малина, грибы и земляника. Берите ссуду и начинайте строиться. Многие так делают. И мы тоже хотим. Всем миром строиться будем, и друг другу помогать.

Улановы обещали подумать. Идея понравилась, и вскоре Сергей Николаевич написал заявление на ссуду в десять тысяч рублей с рассрочкой выплаты на десять лет.

В другой раз разговор зашел о происходящем в стране. Сергея Николаевича, еще в Париже согласившегося на духовное равенство между людьми, теперь в России, не просто удивляла, раздражала дикая, совершенно необъяснимая уравниловка. К равенству, о котором он так страстно мечтал, это не имело ни малейшего отношения.

— Не понимаю, не понимаю, — не уставал он твердить в спорах с Мордвиновым.

— Что ж тут непонятного? — с иронией смотрел на него Константин Леонидович.

— Вы, — Сергей Николаевич делал почтительный жест ладонью, — руководитель огромной строительной организации. Вы не станете этого отрицать.

Мордвинов прятал усмешку и кивал головой соглашаясь. А Сергей Николаевич развивал свою мысль в том направлении, что вот сидит перед ним начальник, непосредственный его начальник, а жена этого начальника уже несколько раз одалживала, у него, простого маляра, простого рабочего, десятку-другую, чтобы дожить до зарплаты.

Мордвинов кивал головой, смотрел теперь на Сергея Николаевича без всякой усмешки, а Ольга Кирилловна, напротив, заливалась веселым смехом и приговаривала:

— Да разве же это плохо, Сергей Николаевич, что у вас как раз и оказалась та лишняя десятка, чтобы нам дожить до зарплаты.

Мордвинов легким движением руки останавливал жену.

— Ваше недоумение Сергей Николаевич легко объяснимо. Или вам жалко десятки?

Сергей Николаевич фыркал от негодования. А Мордвинов, страшно довольный, что ему удалось вывести из себя собеседника, опускал глаза, прятал хитринку.

— Это все оттого ваше недоумение, Сергей Николаевич, что вы не понимаете одного из основных принципов социализма.

Сергей Николаевич с готовностью соглашался выслушать объяснения.

— Грубо говоря, дело, Сергей Николаевич, в том, что государство при социализме отнимает у трудящихся все. Не удивляйтесь. Все, что рабочие, крестьяне, служащие, ученые, кто там еще? Артисты, ну, и так далее, своим трудом и горбом заработали. У всех отнимает. И у вас, и у меня. Часть этих доходов остается в бюджете, причем большая часть. Все остальное раздается поровну на прожиточный минимум. Минимум!

— Но ведь это не справедливо! Начальник Брянстройтреста и простой маляр получают одинаковую зарплату. При этом у начальника двое детей…

— И заметьте еще, жена не работает. Но я продолжу. Есть такая теория, очень интересная, теория разумного эгоизма. В примитивном изложении это выглядит так: «Береги себя, и людям больше достанется!» Так вот, наше государство и есть такой разумный эгоист. Мы с вами не при коммунизме пока живем, заметьте. Чтобы осуществить принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям», нужно, ого, сколько работать и работать. Что, разве не разумно было построить в тридцатых годах Днепрогэс? Разве не разумно было, с государственной точки зрения, не обывательской, возродить страну, создав практически заново тяжелую индустрию, создать армию… Наконец, победить в войне. Это мы ее выиграли, какие бы там сказки не рассказывали американцы и англичане! Или вам, Сергей Николаевич нужны еще какие-то доказательства?

Сергей Николаевич покачал головой, нет, не нужны доказательства. Но Константин Леонидович не унимался.

— Спустимся ниже с высоких заоблачных высей. Ваша дочь находится в прекрасном санатории, и вы за этот санаторий не платите ни копейки. Раз. Через определенное время вы уйдете в оплачиваемый отпуск. Два. Если, не дай Бог, вы заболеете, вас будут бесплатно лечить. Три. Если вы пожелаете съездить на курорт, вам дадут путевку со скидкой в семьдесят процентов. Четыре. И обучаться в школе ваш ребенок тоже будет бесплатно. Достаточно или еще продолжить?

— Продолжить, — поднял палец Сергей Николаевич.

— Я слушаю вас, — откинулся в кресле и сложил руки на груди Мордвинов.

— Скажите, вы уверены в том, что вот это распределение поровну производится справедливо. Ну, как вам сказать? В полном соответствии с законом.

— А-а, вы о жуликах. Так ведь где их нет? Я вам больше скажу, только это строго между нами, они и среди членов партии встречаются. Вы думаете, среди нас нет карьеристов? Есть. И мы с ними боремся. Тем и сильна Партия, что она открыта для критики и самокритики. А главное, надо уметь смотреть в будущее. Сегодня плохо, завтра станет легче, послезавтра еще легче. Об этом и надо думать. Так-то вот.

Ольга Кирилловна будто и не слушала мужа, сидела в задумчивости, смотрела в одну точку и легонько покачивала головой.

— Что, жинка, головой мотаешь? — легонько толкнул ее локтем Мордвинов.

— Да я вот смотрю, — вздохнула жена начальника Брянстройтреста, — что нам опять не хватит десятки дожить до твоей зарплаты.

В другой раз Мордвинов принимался убеждать Улановых постараться, как можно скорей, привыкнуть к новой жизни и забыть старое. Тут уж Наталья Александровна с ним не соглашалась.

— Вы что же, Константин Леонидович, хотите, чтобы у меня отшибло память? Как я могу все забыть, если в эмиграции прошла моя молодость! На парижском кладбище осталась моя мать. Слава Богу, живы родные…

— Вы переписываетесь с ними? — перебивал Мордвинов.

И получив ответ, что писем из Парижа еще не было, переводил разговор. Наедине с Сергеем Николаевичем советовал:

— Вы бы поостереглись писать за границу. Время сейчас… — несколько секунд искал подходящее слово, — мутное.

Сергею Николаевичу почудилось, будто Мордвинов от него что-то скрывает, знает такое, чего не положено знать ему, беспартийному маляру Уланову. Но скрывает он не из злого умысла, а по другой причине. Это скрываемое ему самому не нравится, разобраться во всем сам не может, и хочется ему, чтобы этого утаиваемого, не высказанного до конца, не было, не существовало в природе. Но оно есть, никуда от него не деться, и оттого Константину Леонидовичу не всегда уютно при так яростно защищаемом им социализме.

Но мечтать о будущей прекрасной жизни Мордвинов не переставал. Ах, как убежденно учил он за деревьями видеть лес. Ах, как призывал он согласиться, что идея-то, идея коммунистическая по сути своей великолепна. И разве не стоит жизнь положить ради воплощения этой идеи! Он говорил, и лицо его становилось вдохновенным. Глаза сверкали, губы морщились улыбкой.

15
{"b":"234071","o":1}