ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Грустя о Нике, Наталья Александровна мучилась угрызениями совести. Когда доктор Трошина сказала: «Нужно будет снять волосяной покров, вшивость, знаете…» — Ника забеспокоилась. Она теребила мать, смотрела умоляющими глазами.

— Как снять? Я не хочу ходить без волосиков!

Наталья Александровна утешала, как могла, и пошла на прямой обман. Она сказала, что Нику, конечно, обстригут, но оставят маленькую челочку. Волосы у нее вьются, будет даже красиво и совсем не заметно.

Но когда парикмахер усадил Нику перед большим зеркалом, завернул в белоснежную простыню и бойко провел машинкой со лба к макушке, девочка все поняла, уголки ее рта поползли вниз, круглые черные глаза налились слезами. Она посмотрела на себя, такую некрасивую, в зеркале и безнадежно махнула рукой. Она молча взяла из рук мамы шубку, оделась и ушла из парикмахерской, обиженная на весь белый свет. Такой она переступила порог своего нового дома. Наталья Александровна оставила на воспитательницу в белом халате одинокого, совсем несчастного, обманутого своего ребенка.

— Какие глупости! — возмутился вечером Сергей Николаевич. — Развели тут бабскую канитель.

— Ах, ты бы видел, как она махнула рукой! — поднимала на него прекрасные серые глаза Наталья Александровна.

— Ничего, ничего, ничего, — сжимал ее плечи Сергей Николаевич, — главное, там хороший уход. Это ты понимаешь?

Это она понимала.

Да все она прекрасно понимала! И что из Парижа надо было уехать ради той же Ники, и что трудности эти временные, что неуютный развороченный город отстраивается заново, что с работой ее не ладится не просто так, а по вполне объяснимым причинам.

Вскоре навалились хлопоты. Переезд, бесконечное мытье пола за дядей Володей, кирпичи эти треклятые, шершавые, ледяные. Наталья Александровна переломала об них все ногти. Потом ремонт. Она делала все, чтобы поскорее все устроить и начать новую жизнь.

После ремонта отправились по указке Бориса Федоровича к Яше-фотографу. Яша встретил их как старых знакомых.

— Знаю, знаю, — протянул Сергею Николаевичу руку маленький совершенно лысый человечек, — Борис Федорович говорил о вас. А он мой сосед. Или я его сосед? Короче, обои мы с ним соседи. Таким вот макарчиком.

Говорил, словно горохом сыпал короткие фразы, бойко поглядывал слегка выпученными глазами на растерянную и смущенную пару.

— Это вы не серьезно, — успокаивал он Улановых, когда речь зашла о деле, — вам не нужны мешки — другим людям, вот так, нужны, — и проводил ладонью по горлу, словно собирался отсечь самому себе голову. — Резиновые сапоги? Да у нас рыбалка — ого! Подождите, лед на Десне сойдет, что начнется! Советую себе одну пару оставить. Не надо? Как хотите. Рыбаки с руками оторвут. Таким вот макарчиком. Диагональ, — просматривал он талоны, — отнесете на толкучку. Будете просить тридцать рублей за метр. И ни копейки не уступайте. Так. Это мы оставим, это получить, это мы оставим… Вы мне доверяете? Раз доверяете, кое-какие талоны я сам продам, а деньги вам принесу. Сегодня у нас воскресенье. В среду принесу. Как это вы не знаете, где находится толкучка? Это не далеко. Отсюда прямо до завода, вдоль забора минут двадцать ходьбы. Там увидите. Как, когда? В любой день. Толкучка, хе-хе, без выходных. Вы, главное, не теряйтесь. Туда-сюда научитесь вертеться — жить можно. А то мне Борис Федорович говорит: «Там люди не знают, куда диагональ деть». Ну, мы с ним смеялись! Ему по служебному положению, сами понимаете, неудобно такие советы давать, а мне — что — я человек маленький.

Маленький Яша помог и советом и делом. Кончилось тем, что и с диагональю он сам управился. А в среду вечером принес Улановым неожиданно крупную сумму денег. От предложенного чая отказался, сослался на дела, собрался уходить, вдруг спохватился и затараторил:

— Чуть не забыл! Из головы вылетело. Вы ж мне, Наталья Александровна, говорили, будто вы шляпы шьете. А сидите без работы. Кошмар! А меня как раз одна дама спрашивала. Ей нужно пошить меховую шляпу. Вы умеете работать с мехом? Так я дам ей ваш адрес. Вы, что думаете, Брянск такая дыра по сравнению с городом Парижем, — тут он подмигнул, — что в Брянске уже никто и шляп не носит? Брянск до войны был вполне культурным центром. К вашему сведению. В Брянске еще как шляпы носят!

Он отмахнулся от благодарственных слов Улановых и убежал.

— Черт, — задумался после его ухода Сергей Николаевич, — может, ему надо было сколько-нибудь дать?

Наталья Александровна пожала плечами.

На вырученные деньги они купили кровать для Ники, заказали Луке Семеновичу шкафчик для кухонной посуды, нашли на толкучке пару скрипучих стульев с гнутыми спинками.

Пришел долгожданный багаж, и комната стала приобретать вполне человеческий вид. Вот только стол, срочно сбитый тем же Лукой Семеновичем из обрезков, неуклюжий, неподъемный, с ножками крест-накрест козлом, огорчал Наташу. Повздыхали об оставленной парижской мебели, как выяснилось, ее можно было взять вместе со всеми громоздкими вещами. Но, что сделано, то сделано, назад не переиграешь. Да и какая там была особенная мебель?

Вскоре Борис Федорович прислал с одной молодой женщиной записочку, из которой следовало, что Наталья Александровна может идти договариваться о постоянной работе к заведующему пошивочной мастерской. Улица Северная, дом номер пять. Здесь же, в записке было указано имя заведующего — Дворкин Осип Абрамович.

Собираясь на встречу с Дворкиным, Наташа принарядилась. Надела тонкие чулки из старых запасов, серое шерстяное платье, на шею повязала шарф, ею же самой раскрашенный когда-то в мастерской у Беля. Подобрав пышные, чуть рыжеватые в солнечном свете волосы, нацепила единственную свою велюровую шляпу, хотя на дворе было промозгло и дул сильный ветер. Ей хотелось показать образец собственной работы.

Мастерскую пришлось разыскивать. Наталья Александровна без толку плутала минут двадцать, расспрашивала редких прохожих, шла, не замечая, что прохожие оборачиваются и смотрят ей вслед. Наконец, выбралась из каких-то тупиков и переулков на широкую, но пустынную улицу.

Она сразу увидела угловой бревенчатый дом с цифрой пять на белом эмалированном кругляше под козырьком; с деревянным крылечком с перильцами. Поднялась, открыла тугую дверь, на нее пахнуло теплом, в уши ударил шум множества швейных машинок.

Пожилая женщина в застиранной серой кофте и грубой суконной юбке подметала стесанным на один бок самодельным веником сенцы, когда туда впорхнула Наталья Александровна. На вопрос, где можно найти Дворкина, женщина глянула хмуро, ткнула веником в сторону боковой двери и буркнула что-то вроде того, мол, Дворкин у себя, где ему еще быть.

Наталья Александровна осторожно обошла кучку мусора, постучала, услышала приглашающий мужской басок и вошла. Вошла, и никого не увидела. Комнатенка была мала, и казалась еще меньше из-за громоздкого, во всю почти ее ширь, конторского стола, заваленного рулонами материи.

За этими рулонами раздался шорох, и сразу, как только она предупредительно кашлянула, над столом появилась спина, затем плечи, затем лицо хозяина этой комнаты. Лицо совершенно необыкновенное. В нем преобладали лишь вертикальные и горизонтальные линии. Прямой рот, прямые брови; над ними, на лбу, прямые складки морщин. Все это уравновешивалось вертикалью длинного носа и почти параллельными с ним морщинами на щеках. Это лицо могло показаться суровым, если бы не смешливые иронические глаза, если бы не густая всклокоченная шевелюра наполовину черных, наполовину седых волос.

Взгляд, брошенный на Наталью Александровну, был проницателен и лукав, и, она сразу это почувствовала, принадлежал человеку умному. Черный сатиновый халат поверх одежды туго обтягивал плечи Дворкина. Он встал, выпрямился, показал при этом высокий рост, протянул через стол руку и сказал:

— А я вас уже жду.

— А откуда вы знаете, что я — это я? — улыбнулась Наталья Александровна.

Дворкин опустился на стул, прежде чем ответить, поднял устрашающие брови и нагнал на лоб еще больше морщин.

7
{"b":"234071","o":1}