ЛитМир - Электронная Библиотека

Смертельно больной Пантелей лежал на палубе рядом с Акинфием. Лежал он на разостланном бухарском ковре и подушках и молча, отрешенно смотрел перед собой.

Стремительно вырастал из воды Разбойник. Крутые волны били в тяжело груженный струг: на дне уложены стволы пушек, колеса, пирамиды ядер, корабельные якори. За первым стругом маячил в отдалении второй, за ним — третий.

Первый прошел. Облегченно вздыхали сплавщики, вытер со лба пот рулевой.

— Пронесло… — хмыкнул Чернояров.

И вдруг позади — крики и громкий треск. Второй струг закрутило буруном, ударило о грудь «бойца» Разбойника. Лопались доски, пробитые чугунными стволами и ядрами. Все свершилось почти мгновенно — струг камнем пошел на дно.

— А-ах, поганцы! — выдохнул Акинфий и кинулся к рулевому. — Заворачивай! К берегу!

Третий струг тоже прошел благополучно окаянное место, но и ему просигналили пристать к берегу, где уже метался Акинфий.

— Пушки! Мать-перемать! Царевы пушки!

— Двенадцать человек утопло, — хрипло говорил мокрый насквозь рулевой с погибшего струга.

— В воду! Все в воду! — кричал Акинфий. — Железо доставать!

— Утопнем все, Акинфий Никитич, — робко возражали ему. — Разве в таком омуте достанешь?

— Все в воду! — И Акинфий первым начал раздеваться. — Что стоите? Веревки давай! Или я вас тут всех в гроб загоню! Давай! Пошел!

Оп перебросил через руку моток веревки и ринулся в воду.

— Двенадцать невинных душ загинуло, а ему железа жалко, — вздохнул лоцман Чернояров, но тоже стал раздеваться. Следом за ним — другие.

Скоро в стремнине барахталось множество людей. Выбивались из сил, стараясь нырнуть на дно и подцепить веревками стволы пушек. Обессиленные выбирались на берег, падали в изнеможении на прибрежную гальку, взахлеб дышали.

— Еремей утоп, — слышался чей-то голос. — Нырнул и не вынырнул.

— И Антон Черенок утоп.

— А ему всё мало, душегуб проклятый.

— За свой барыш он нас всех тут перетопит!

— Что разлеглись? — заорал Акинфий, выбираясь на берег. — Масленица вам?! Паскуды! Царево добро сгибло! Труда сколько!

— Давай, давай, дармоеды! За что хозяин вам денюжки-т платит! — в тон Акинфию ярился приказчик Крот и размахивал нагайкой.

— Ты, милок, нагаечку-т убери. Ить она тож тонет, нагаечка-т…

— Акинфий Никитич! — подбежал испуганный Лиходеев. — Там Пантелей помирает!

Акинфий пе сразу понял, потом тяжело побежал к стоявшему у берега стругу.

…Пантелей лежал на ковре и подушках. Он задыхался, и на губах пузырилась кровавая пена. С ненавистью посмотрел на склонившегося над ним Акинфия.

— Уйди, вампир! Ты что же творишь, а? Что ж ты людей замучил?! В рудниках… на заводе… в лесу… Все мало тебе, мало…

— А ты думал, железо святым духом делается, — нахмурился Акинфий. — Дело это грязное, потное, огня требует. А лесов здесь столько — птица не облетит! А что люди гибнут, так ни в одном большом деле без того не обходится, Пантелеша…

— Душегуб ты! Чем ты боярина Кузовлева лучше? Я вот ему про серебряну жилу не сказал и… тебе не скажу. Вот тебе! — И Пантелей показал Акинфию кукиш. — Пущай лежит, чтоб ваши ноги туда поганые не ступали. И про рудные места новые, что открыл, тоже не скажу. Выкусите!..

Пантелеи задохнулся, кровь алой стрункой потекла из уголка рта. Он захрипел, упал на спину и затих. Глаза остекленело устремились в небо.

— Сами найдем, Пантелеша. Прощай… — Акинфий закрыл глаза товарищу. — Не мы, так другие сыщут. А с воеводой мы за тебя сочтемся, дай срок…

Он глянул на Крота, остановившегося неподалеку.

— Супротив этого места на берегу вели часовню поставить. Для Пантелея и всех утопших. — Он отряхнулся, будто сбрасывал непосильную ношу. — И в путь пора!

БИТВА РУССКИХ СО ШВЕДАМИ ПОД ПОЛТАВОЙ ЗАКОНЧИЛАСЬ ПОЛНЫМ РАЗГРОМОМ ШВЕДСКОЙ АРМИИ КАРЛА XII. ЕДВА ЛИ НЕ ГЛАВНУЮ РОЛЬ В ЭТОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОБЕДЕ СЫГРАЛА АРТИЛЛЕРИЯ РУССКИХ, СОСТОЯВШАЯ ПРЕИМУЩЕСТВЕННО ИЗ ДЕМИДОВСКИХ ПУШЕК.

Князь Меншиков потчевал Никиту жирным обедом в своей походной палатке. Жевали жареную говядину, пили из серебряных кубков. Никита нет-нет да и поглядывал искоса себе на грудь, где висел наградной портрет Петра, усыпанный бриллиантами.

— И Акинфию моему государь велел таку же порсуну послать, — сказал Никита и потер портрет рукавом. — Ну, давай, князюшко, за нашего, за милостивца.

— У государя многие в чести ходили, да немногие остались, — сказал Меншиков, хрустя огурцом. — Вы, Демидовы, стоите крепко.

— А ты надо мной смеялся, Данилыч. Помнишь?

— Кто старое вспомянет, тому глаз вон.

— А кто забудет, тому — оба. Александр Данилыч, ты бы мне пленных свеев отпустил на Уральский завод? Кои к литью железа способны.

Меншиков прожевал кусок, запил из кубка, спросил напрямик:

— Сколько дашь?

— Да мы народ небогатый, — поскреб в затылке Никита, — только, можно сказать, на ноги становимся…

— Ты, Демидыч, хвостом не виляй. — Меншиков потер пальцы о Шведское знамя со львом, что заменяло ему скатерть.

— Народишко уж больно дохлый. До Урала, боюсь, не дойдут.

— А ты сам выберешь. Там пушкари есть, оружейники. Говори цепу! — напирал Меншиков. — И государю об этом ни слова. Не то наши головы вместе полетят.

— Это как пить, — усмехнулся Никита. — Мою-то башку государь давно грозился собакам кинуть. — Он опять поглядел на порсуну, протер ее: — Эх, Петр Лексеич, Петр Лексеич. Милостивец ты наш.

…Никита Демидов с Меншиковым шли вдоль строя пленных шведов, приглядывались.

— Кто литейное дело знает? Пушкарское? Оружейное? — спрашивал Меншиков; а переводчик быстро переводил. — Два шага вперед!

Шведские моряки и солдаты один за другим выходили из строя. Глаза Никиты восхищенно блестели.

— Знатный народишко, знатный, — довольно бормотал он.

Ночь. Десяток всадников держались в тени елей неподалеку от дома воеводы Kузовлева. На всадниках восточные халаты, островерхие шапки с меховыми хвостами. У поясов кривые сабли, за спинами — луки, колчаны со стрелами.

Тяжелые створки ворот медленно разошлись. Двое людей, открывших ворота, подбежали к всадникам, вскочили на ожидавших их лошадей. Высокий, плечистый, в котором без труда можно было узнать Акинфня, медленно отпил из фляги, поднял руку.

— Ур-р-р! (Бей!) — раздался протяжный азиатский клич.

Всадники ворвались внутрь двора, порубив охранявших дом троих пожилых стрельцов. Потом гонялись по обширному двору за прислугой, поджигали сараи, конюшни, выводили лошадей. Топот копыт, крики, ругань. Из-под крыш сарая и конюшни полыхнуло пламя.

…Воевода Кузовлев стоял перед Акинфием в длинной холщовой рубахе. По стенам воеводской горницы метались отсветы пламени.

— Это ж воровство, Демидов! — Воевода ткнул перстом на багровое окно. — Это бунт противу государя…

— Противу тебя, душегуб! — Акинфий резко шагнул с порога к воеводе.

Тот отшатнулся в ужасе, но пересилил себя и не отступил, сам шагнул навстречу:

— Я слуга государев! Ои меня на должность здесь поставил! А ты, варнак, животы мои грабить, жечь!..

Они сошлись грудь о грудь.

— Уходи, Акинфий, — тяжело дыша, продолжал воевода. — За ради отца и многотрудства твоего жалею и прощаю. Уходи немедля. Иначе лютая казнь ожидает тебя. В разбойном приказе!

— В разбойном? А это ты видел?! — Акинфий распахнул халат — на кафтане, над поясом с дареным Петром «кухенрейтером» сверкала каменьями царская порсуна, высшее отличие государево.

Воевода глянул на царский лик, еще более грозный в пламенной игре пожара, и рухнул на колени.

— Я тебе девок дам, Акинфушка. Хошь? — жалкие слова полетели с мокрых воеводиных губ. — У меня сладкие девки… выбирай любую!..

— Пантелей тебе кланяться велел, — усмехнулся Акинфий. — Кто к тебе его заманил? Отвечай, червь навозный!

— А помилуешь? — В глазах воеводы мелькнула сумасшедшая надежда.

Но ответить ему Акинфий не успел — его кто-то оттолкнул. Выстрел — и в пороховом дыму мотнулась голова воеводы, и он грохнулся об пол. Это Крот, неслышно появившийся во время разговора, вырвал из-за пояса Акинфия «кухенрейтер».

9
{"b":"234081","o":1}