ЛитМир - Электронная Библиотека

Позже, на фронте, Михаил будет видеть гибель многих людей, но мертвая беременная женщина запомнив ся ему как самое страшное злодеяние фашизма.

6

Батальон, в пешем строю которого был Остап Халимон, ночью выдвигался на передний край. Навстречу со стороны фронта двигались машины и повозки с ранеными. Красноармейцы шли молча. Близилось утро. Небо заволокли дождевые тучи. Это радовало: в плохую погоду немецкие самолеты не летают. Рядом с Халимоном шагал низкорослый, кряжистый Петро Соломко. Этот парень никогда не унывал: по всякс му поводу, а больше без повода, отпускал шутки-прибаутки, веселил ребят. До призыва в армию Соломко работал в райкоме комсомола, готовился поступать в институт. Познакомились они с Халимоном в эшелоне. Видя, что Халимон с трудом переставляет ноги, Петро сказал:

— Твоя фотография, Остап, завтра может оказаться в гитлеровской газете.

— Как это так? — хмуро спросил Халимон.

— Очень просто. Прилетит фрицовский самолет, заметит хмурого бойца и сфотографирует. Недовольное лицо нашего бойца для них, браток, большая находка. Смотрите, мол, с каким настроением идут русские на фронт. Вот только фамилии твоей не узнают, а то бы и подпись соответствующую сделали.

— Будет тебе болтать, сорока, — огрызнулся Халимон.

Соломко не унимался. Зная, что Халимон был несколько дней в саперной роте, он продолжал:

— Это правда, Остап, что у саперов существует норма выработки: один сапер, один топор, один пень, один день?

Ребята хихикнули, а Остап показал Соломко кулак, почему-то принимая эти шутки на свой счет.

На привале Халимон положил под голову скатку, растянулся на траве. Соломко снял сапоги, потрепал на ветру портянки и стал снова наматывать их на ноги приговаривая при этом, что правильно намотать портянки — тоже искусство, овладеть которым дано не каждому.

— Ты, Петро, все шуточки сочиняешь, не ведаешь того, что, может, через несколько часов придется концы отдать. Слышишь, что творится впереди? А сколько раненых везут, — досадливо закончил Халимон и попросил закурить.

— Все слышу и вижу, не глухой и не слепой. Но ты забываешь, что там воюют такие же люди, как мы с тобой. Так что раньше смерти не хорони себя. У тебя, Остап, все время какие-то кривые мысли.

— Сам ты кривой и вдобавок слепой. Вон сколько раненых, а убитых, может быть, в несколько раз больше.

Соломко не хотел продолжать разговор на эту тему, взглянул на босую ногу Халимона и залился смехом:

— Ты, браток, все-таки натер ногу. Не сапоги, а лапти тебе носить, тоже мне — крестьянский сын.

— Сам носи лапти, они тебе больше подходят, — обиделся Остап.

— Не возражаю. А знаешь ли ты, что в гражданскую войну большинство солдат носили лапти? Чувашия получила приказ Революционного совета спочно изготовить для армии два миллиона пар лаптей. И изготовила. Красные бойцы носили эти лапти и в них побеждали врагов.

— Неужели правда? — не поверил Халимон.

— Что? — переспросил Соломко.

— Ну, про лапти…

Соломко не успел ответить. Неожиданно вокруг поднялся крик, гам: в расположение батальона забежал заяц. Перепуганный зверек на миг остановился, как бы принимая решение, покрутил усиками, сделал несколько прыжков и скрылся за бугром.

— Вот и прекрасно, — облегченно вздохнул Соломко. — Пусть еще поживет, красавчик длинноухий. Ему сейчас нелегко, везде стреляют.

Остап рассмеялся:

— Вот чудак, зайца ему жалко! Там людей не жалеют, а ему зайца жалко. А по мне — пусть их всех перебьют, один вред от них. Помню, как-то зимой пробрались они в наш сад и обгрызли кору на всех молодых деревьях… Красавчики!

— Жестокий ты человек, Остап, Заяц — тварь красивая, украшает наши поля и леса, да еще и пользу людям приносит. Мясо, мех…

— На рубль пользы, на сто — вреда, — не сдавался Халимон и стал обувать сапоги. В это время прозвучала команда: «Выходи строиться!» Остап быстро натянул сапоги, взял скатку, винтовку и, чертыхаясь, поплелся следом за Соломко.

День был пасмурный, с неба, густо затянутого тучами, брызгал мелкий дождик. Ближе к фронту стали чаще попадаться выгоревшие дотла деревни. Там, где раньше стояли избы, торчали развалившиеся печные трубы. Но жизнь и здесь продолжалась. Невесть откуда на дорогу выбегали оборванные грязные мальчишки, подносили бойцам воду в ведрах и горшках, а те на ходу переливали ее в свои фляги, утоляли жажду, благодарили ребятишек.

Ночью батальон занял участок обороны на голом поле. Еще накануне на нем осыпалась рожь, а теперь поле было покрыто черным пеплом. Запах горелого хлеба щекотал ноздри.

Приказали окапываться. Но много ли накопаешь малой лопаткой в твердом и сухом грунте? Однако утром бойцы уже завтракали в свежевырытых траншеях. Какое ни есть, а укрытие. Впереди лежала заболоченная пойма, через нее протекал ручеек, а чуть выше, в перелеске, были немцы. Оттуда доносился гул моторов, виднелся дым походных кухонь, а если внимательно прислушаться — можно было услышать и отрывки чужой речи.

Халимону очень хотелось спать, но спали другие, а он находился на дежурстве. Таков фронтовой порядок: пока одни отдыхают, другие — начеку. Посматривая в сторону противника, Халимон волновался, боялся, что немцы ринутся на их траншею и тогда ему будет крышка. Но противник молчал, только где-то в стороне слышалась пулеметная дробь. Соломко где-то раздобыл охапку сена, приволок в окоп, опустился рядом.

— Нам, браток, повезло, — сказал он.

— В чем? — спросил Остап.

— Здесь не пройдут немецкие танки, а фриц без танков — все равно что ты без штанов, — не вояка. А с пехотой мы справимся. Запомни, Остап, немец пуще огня боится русского штыка. Надеюсь, ты хорошо владеешь приемами штыкового боя?

— Откуда ты взял? Не хватало мне еще штыкового боя, тоже придумал, — обиделся Остап. — Лучше пусть фрица давят танки и авиация.

За сутки до выхода на передовую в батальон пришло пополнение: десять бывалых, «отремонтированных» в госпитале бойцов. Им были рады. Обстрелянный боец не шел ни в какое сравнение с салагами — так называли тех, кто еще не нюхал пороха.

Проходя мимо палатки командира батальона, где стояли бывалые солдаты, Халимон посмотрел в их сторону и страшно удивился: среди пополнения был его односельчанин Яким Кожухаров, выходец из бедной семьи, отец и мать которого постоянно работали на Халимонов.

«Сколько лет прошло — и ни одного земляка не встречал, а тут Якима черт принес, надо предупредить его, чтобы лишнего не болтал», — подумал Остап. Во всех документах он записал себя сыном бедняка. Оставляя деревню, Остап сжег две колхозные скирды с необмолоченной пшеницей и теперь боялся, не знает ли об этом Яким.

7

Совместными усилиями бойцов и железнодорожников вскоре путь был расчищен: остовы сгоревших железнодорожных вагонов сбросили под откос. Набирая скорость, эшелон спешил на Запад. В вагонах уже не было прежнего веселья. Бойцы находились под тяжелым впечатлением увиденного и пережитого.

На станцию назначения эшелон прибыл поздно ночью. Его загнали в тупик. Рядом шла погрузка раненых в санитарный поезд. Их подвозили на машинах, заносили в вагоны на носилках; некоторые подымались сами, держась за своих товарищей. Высокий, худой сержант с повязкой на правом глазу подошел к вагону, из которого только что выпрыгнул Овчаренко.

— Лейтенант, дай закурить, — попросил сержант.

— Извини: некурящий.

Овчаренко хотелось услышать несколько слов от бывалого солдата, которого он впервые увидел. Осторожно спросил:

— Ну, как там, на передовой?

— Нормально. Что спрашивать: сам скоро увидишь, — хмуро ответил сержант и тут же успокоил: — Воевать, конечно, можно. Не так страшен черт, как его малюет доктор Геббельс… Правда, техники у него много. Успел награбить… Но ничего не поделаешь, надо приспособляться уничтожать ее…

Оптимизм сержанта понравился Овчаренко. Он увидел Горохова, подозвал его к себе, попросил:

7
{"b":"234086","o":1}