ЛитМир - Электронная Библиотека

В мечтах Гульнар не расставалась с джигитом. Она мысленно говорила с ним, склоняла голову на его широкую грудь, и порой молодой женщине чудилось, будто он нежно гладит ей волосы, не отрываясь смотрит на нее, словно хочет передать взглядом то, чего не рассказать словами…

Единственным утешением для Гульнар в ее нерадостной жизни была Унсин, сестра Юлчи, — рослая, по-кишлачному простая и душевная девушка лет шестнадцати, со смуглым чистым лицом и по-детски веселыми, озорными глазами. Чертами лица, голосом и даже некоторыми жестами она напоминала молодой женщине Юлчи.

Жены Хакима и Салима — Турсуной и Шарафатхон — превратили Унсин в рабыню. Девушка нянчила их детей, стирала, прибирала в комнатах, выполняла всякую черную работу. Гульнар же проявляла к ней искреннее участие. Она часто зазывала Унсин к себе и старалась задержать ее подольше. Расспрашивала об их кишлаке, о доме, о матери, забывая обо всем на свете, слушала рассказы девушки о Юлчи.

Унсин часто спрашивала Гульнар:

— Почему не видно брата? Куда дядя послал его?

Молодая женщина всякий раз спешила перевести разговор на другое, крепилась, старалась скрыть невольные слезы. Иногда у нее появлялось желание открыться Унсин во всем, но она сдерживала себя, боялась расстроить девушку печальным рассказом.

Был вечер. Крупные снежные хлопья мотыльками бились в запотевшие стекла окон. Во дворе, кувыркаясь по белому пушистому снегу, играли дети. Гульнар и Унсин, как дружные сестры, тихо беседовали, сидя у сандала.

Вдруг открылась дверь, и мальчик лет восьми, дуя на покрасневшие от холода пальцы, крикнул Унсин:

— Вас Юлчи-ака зовет! Там, в мужской половине.

Гульнар вздрогнула, вскочила вместе с Унсин, точно Юлчи звал их обеих. Лицо ее выражало смущение и растерянность, в глазах застыло глубокое страдание: и вся она трепетала, как тонкая молодая ветвь.

Заметив на себе удивленный взгляд Унсин, молодая женщина в изнеможении опустилась на прежнее место и чуть слышно прошептала:

— Идите… скорее! Брат ждет…

II

В тот памятный вечер, когда он оставил Гульнар одну в каморке Шакасыма, Юлчи отправился прямо к Каратаю. Вместе они сходили к одному арбакешу, хоть и с трудом, договорились с ним. Затем условились, что Каратай прихватит для Гульнар капиши, паранджу и еще какую-нибудь одежду потеплей и к полночи подъедет на арбе ко двору Парпи-ходжи.

Часам к десяти Юлчи возвратился во двор маслобойщика. Заглянул в темную хижину, позвал:

— Гульнар! Гульнар!

Ответа не было. Джигит, встревоженный, побежал к маслобойне. Вызвал Шакасыма, нетерпеливо спросил громким шепотом:

— Что случилось? Куда исчезла девушка?

Шакасым стоял перед ним, виновато опустив голову и согнувшись чуть ли не вдвое. Тяжело вздохнув, он рассказал все, как было. Юлчи некоторое время стоял, прислонившись к двери маслобойни, затем, точно угрожая кому-то, поднял сжатые кулаки и бросился на улицу.

В те дни им владели только гнев и желание мести. В голове возникали самые смелые планы отомстить виновникам всех его несчастий. Однако Каратай не одобрял его намерений. Кузнец узнал, что элликбаши усиленно разыскивает джигита и что к этому делу привлечена даже полиция, и старался доказать, что сейчас любая попытка выручить Гульнар и рассчитаться с врагами будет бесполезна и безрассудна. Юлчи скрепя сердце вынужден был согласиться с другом. Целый месяц он скитался по городу, не являясь в дом Мирзы-Каримбая, и только сегодня решил навестить сестру.

…Увидев брата, поджидавшего ее у двери людской, Унсин пустилась к нему бегом. Юлчи крепко обнял сестру. Он заметно изменился — похудел, черты лица его стали строже. Меж бровей залегла глубокая складка, лоб прорезали первые морщинки.

Припав к нему на грудь, девушка спрашивала:

— Братец, почему вас не слышно и не видно? Что с вами? Вы хворали? Я очень соскучилась. Каждую ночь во сне вас вижу…

Юлчи провел сестру в людскую. Оба уселись на клочке кошмы.

— Как тебе живется, Унсин, в этом доме? Побудешь пока здесь?

Унсин удивленно посмотрела на брата:

— А вы?

— Я ушел отсюда навсегда, — твердо сказал джигит.

— Тогда я тоже не останусь, братец. — Унсин задумчиво вертела на левой кисти простенький серебряный браслет, оставшийся после смерти матери. — Не подумайте, что от тяжелой работы бегу. Работы я не боюсь. А просто — не хочу.

— Почему?

Унсин взглянула на брата добрыми, печальными глазами.

— Если бы все здешние были хорошими, разве вы так сразу ушли бы? Они вас обидели, наверное, братец, не скрывайте. — Унсин вздохнула. — Правда, Гульнар-апа — добрая. Я до седых волос хотела бы служить ей. Она меня, как родная сестра, любит. Бывают же такие хорошие женщины! Обнимает, утешает, как маленькую. Только… нет, все равно не останусь. А Гульнар-апа… я не забуду ее…

Юлчи не сомневался, что Гульнар крепко полюбит Унсин и что сестра будет для нее единственной отрадой. Не желая обрекать любимую на тяжкое одиночество, он решил пока не забирать сестру.

Да и не нашлось еще подходящего места, где можно было бы пристроить девушку.

— Почему же все-таки ты не хочешь оставаться? Только потому, что я ушел?

Унсин опустила голову:

— Я боюсь…

— Кого? — насторожился Юлчи.

Лицо девушки вспыхнуло стыдливым румянцем.

— Салим-ака, — ответила она, не поднимая головы. — Увидит одну, пристает… Дурное говорит…

Юлчи стиснул зубы. Поднялся, помог встать сестре. Ласково погладил девушку по голове, по плечу.

— Иди, родная, в ичкари, собирайся. Когда позову, выйдешь. Уйдем отсюда сегодня же. Не печалься.

Тяжело ступая, он вышел со двора и остановился за воротами. Снег все сыпал. Снежинки цеплялись за брови, за ресницы, прилипали к щекам, таяли и скатывались мелкими капельками. Юлчи стоял, не замечая этого, и задумчиво смотрел на занесенное снегом пустующее гнездо аиста на одном из минаретов мечети.

Серенький зимний вечер, тихий и грустный. Плохо одетые люди, вобрав голову в плечи и дрожа от холода, торопятся по домам. Вот Барат-веничник. Он, видно, не сумел продать свои веники и возвращался с вязанкой на спине и с пустой сумкой для продуктов за поясом. А вон высокий, похожий на привидение нищий. Он стоит у калитки Барата и надрывным, напоминающим рыдания голосом просит подать ему кусок хлеба…

В конце переулка показался Салим-байбача. Плотно запахнувшись в щегольской, черного сукна, чекмень, он шел с раскрытым зонтом, не глядя по сторонам.

Проходя мимо Юлчи, он окинул его недружелюбным взглядом:

— Где запропал? Думаешь, просить будем?

— Байбача! — крикнул ему Юлчи.

Салим остановился, складывая зонт, повернул к Юлчи побледневшее лицо.

— Не ори, глупец! У меня уши есть…

Юлчи шагнул к байбаче, крепко схватил его за руку:

— Сам ты глупец!

В глазах Салима вспыхнули злые огоньки. Это что такое?! Какой-то малай кричит на него, говорит ему «ты»! Байбача размахнулся, но Юлчи перехватил руку, встряхнул — и зонт упал в снег.

— Бесстыжий! На беззащитных девушек заглядываешься.

Салим-байбача злобно оскалился:

— Пусти руку? Кто твоя — сестра? Дочь падишаха? Пусти, говорю!.. От моего хлеба-соли взбесился, собака!

Джигит стиснул челюсти, размахнулся и изо всей силы ударил байбачу в грудь. Салим отлетел на несколько шагов и свалился в снег. Юлчи подскочил, носком сапога ударил его в бок.

Из ворот выбежал Ярмат. Стараясь удержать джигита, он кричал:

— Юлчи, эй, разум ты проглотил, что ли? Стыдно!

Подбежало несколько человек случайных прохожих. Общими силами они кое-как оттащили джигита.

Салим стоял, схватившись рукой за грудь. Он не скупился на ругательства, но приблизиться к Юлчи не решался.

Ярмат отряхнул его чекмень и под руку повел к дому.

— Подожди! Не я буду, если не продырявлю тебе лоб из пистолета! — обернувшись, пригрозил байбача.

— Не верещи! — крикнул Юлчи. — Тащи свою железную пулялку!

58
{"b":"234087","o":1}