ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вустин недоуменно сдернул пенсне и уставился на Татьяну Ивановну.

— Вы шутите? Это самые обыкновенные флокены, о которых я только что говорил.

— Те, да не те, Аркадий Львович. Вы видите в них только флокены — иллюстрацию к ученым теориям, а я вижу сломанную деталь, которая больше не будет служить. Может быть, вы и правы и теоретическое обоснование Виноградова несколько расходится с классическими представлениями. Но важно не это, а другое: он предлагает нам практический метод устранения порока. Вот за это-то и нужно ухватиться. Лабораторные результаты заманчивы. Но что скажет производство? Я бы предложила дать работникам Инчермета все возможности, чтобы проверить практическую пригодность новой технологии.

Тут, как ужаленный, вскочил Баталов.

— А кому, интересно, заниматься всеми этими делами? Ученым хорошо: они развели опыты и уехали, а у нас вся работа вверх дном. План-то и так заваливаем. Печи хоть и мощные, а цех тесный, самим повернуться негде. Опять же авария была… А тут придется условия создавать, время тратить. А вдруг плавку в брак загонят? Записано было в мероприятиях, что нужна реконструкция…

— Андрей Тихонович, мы сейчас не мероприятия проверяем. Вас послушать — так цех совсем закрыть надо, — заметил Савельев.

— Но Баталов прав, цех, действительно, с трудом выполняет план, — поднял голову Рассветов, и его тяжелый взгляд на момент скользнул то лицу Виноградова.

— Есть заводы передовые, там бы и занимались учеными опытами, — негромко проворчал Баталов.

Рассветов не поддержал его.

— Нечего нам прибедняться. Опыты в самом деле интересные, и мы должны помочь институту. В меру своих возможностей.

Баталов пожал плечами. Татьяна Ивановна сердито усмехнулась, а Виноградов крепко сжал губы и, чуть не прорывая бумагу, провел карандашом две параллельные линии, украсил их вопросительными знаками. Вложил ли он тайный смысл в эти линии — Марина не поняла, зато поняла, что последнее замечание главного инженера сулит немало сюрпризов в дальнейшем.

Выступило еще человека три, и совещание закончилось утверждением плана, составленного приехавшими работниками Инчермета.

Сильно разочарованная во всех своих ожиданиях, Марина после совещания высказала Виноградову свои впечатления.

— Неужели никто не понимает, что мы не для себя стараемся, а хотим помочь заводу? Уцепились за свой план, словно в нем все и дело.

— А вы, конечно, мечтаете о заводе, у которого не будет плана… — заметил Виноградов.

— Не вышучивайте меня. Просто мне странно: что мы, мешать им будем?

— Кое-кому и помешаем. И надо так организовать работу, чтобы нас ни в чем не могли упрекнуть. Но я понимаю, почему вы недовольны: вы рассчитывали на фанфары и барабанный бой.

— Пожалуй, вы правы. Я в самом деле была убеждена в фанфарах. Каюсь в своем заблуждении.

— Не спешите каяться, Марина Сергеевна, — сказала Шелестова, которая шла сзади и слышала весь разговор. — Вы, конечно, были вправе ожидать несколько иного отношения. Но… дело вот тут в чем. Пока вашу работу представили нам, как чисто теоретическую. Производственников она не может горячо взволновать. А вот если дать ей направление практическое… Хотя, тут еще сложнее: придется потом решать, вводить или не вводить новую технологию у нас. Ведь это связано с ломкой привычных условий, со всякого рода беспокойствами и затруднениями. Вот отсюда и настороженность, отсюда и деление на ваших сторонников и противников.

— А каких больше? — без обиняков спросила Марина, не обращая внимания на шутливый ужас, выразившийся на лице Виноградова.

— Разве для вас это так важно?

— Нет, конечно. Но все-таки… Согласитесь, гораздо лучше работать, когда кругом сторонники и доброжелатели…

— И путь усыпан розами и лилиями, — полунасмешливо докончил Виноградов.

Марина вспыхнула, казалось, еще немного и слезы брызнут из глаз. Но какой бы ответ ни вертелся на языке, она сдержалась и сказала:

— Не срывайте на мне свое дурное настроение.

Виноградов не смог ничего возразить. Настроение у него не было дурным, но чувства им владели сложные. От упрека он смутился и не нашел готового возражения, когда Марина оставила его, сказав, что хочет посмотреть в мартеновском цехе отведенное для них помещение.

* * *

С замиранием сердца Марина поднялась по железной лесенке на рабочую площадку цеха. Ей казалось: стоит только войти — и увидит Олеся Тернового. Она боялась этой встречи и стремилась к ней. Наверное, поэтому ощутила живейшее неудовольствие, когда ее окликнул Баталов, словно специально ожидавший недалеко от входа.

— А, милая барышня! Не выдержало сердечко, захотелось вспомнить, как тут у печей работалось? Славнее было времечко!

Но с Баталовым как раз не были связаны приятные воспоминания. Скорее наоборот. Марина не забыла ворчливых замечаний по поводу «юбок» у печей, не забыла, как Баталов не давал ей возможности работать под руководством какого-нибудь одного мастера, как страшно раскричался однажды по поводу допущенной ею оплошности.

Но то было давно. Теперь Марина в плазах Баталова принадлежала к числу «начальства», а сам он по-прежнему «болел за цех». Это было его любимое выражение. И правда: в цехе он казался незаменимым. Всегда все видел, все знал, успевал распечь одного, подтолкнуть другого, схватиться с третьим, и все шумно, с присловиями, с руганью. И ничто, казалось, не брало его. И критиковали его, и продергивали в газете, и жалобы писали, но Баталов держался крепко благодаря Рассветову. По странной особенности своего характера тот жить не мог без людей, подобных Баталову, как бы он их ни презирал. И может быть, чувствуя это инстинктом, Баталов позволял себе чуть больше, чем следует.

С Мариной сейчас Баталов был настолько любезен, насколько это было в его силах. Подводил ее как можно ближе к печам, задерживался против открытых окон печей с пространными объяснениями и словно не замечал, как девушка безуспешно старается защититься от палящего излучения; шел, не оглядываясь, мимо завалочных машин, привычно уклоняясь от длинных хоботов, вытаскивающих из печи пустые раскаленные мульды. Толку не было в этой бесцельной прогулке по цеху, который Марина и так достаточно хорошо знала. Но неудобно было сказать об этом Баталову: может быть, он и в самом деле проявлял искреннюю любезность?

И Марина была от души довольна, когда его позвали в кабинет.

Оставшись одна, она огляделась и просияла от радости: по проходу между стеной из гофрированного железа и стеллажами для мульд шел Ольшевский. Три года ничуть его не изменили, он остался таким же невысоким, худощавым, очень похожим на подростка; мелкие веснушки по-прежнему не сходили с его лица, в несколько косо разрезанных глазах была все та же лукавинка, приподнятые уголки губ готовы были в любую минуту дрогнуть в улыбке. Увидев Марину, он сначала остановился, как вкопанный, а потом разом перемахнул через препятствие и бросился к ней.

— Что я вижу? То явь или сон? Марина, ты ли?! — крепко, даже слишком крепко пожал он ей руку.

— Я, я! — улыбнулась Марина и встряхнула кистью руки. — Откуда у тебя силушка взялась? Или внял гласу разума и стихи сдружил со спортом?

— Внял, внял! Я теперь яхту гоняю. Люблю романтику парусников! «Ветра свист и глубь морская…» Впрочем, это потом. Сейчас разрешите взять интервью: откуда, как, почему и зачем?

Говорил он в своей прежней манере, немного дурачась и выпаливая, по определению друзей, сто слов в минуту, почти не слушая собеседника. Марина разом почувствовала себя так, словно вернулась домой из продолжительного отпуска. Она коротко объяснила Леониду цель своего приезда и желание осмотреть комнату, отведенную для устройства газовой лаборатории.

— Что же ты Баталова не опросила? Я только что его видел. Позвать?

— Не надо! Я ему сказала, и он обещал принести ключ.

— Обещал? Ну это самое большее, что он сделает. Держу пари, что Баталов пальцем о палец не ударит, пока не прикажет Рассветов. Пойдем лучше со мной на первую печь. Там у меня назначена встреча с корреспондентом из городской газеты. Хочет фотоочерк о Калмыкове сделать. Как подумаю — дурно делается. Но… долг службы!..

11
{"b":"234089","o":1}