ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Тарелка едва не выскользнула из рук Зины, она подхватила ее и начала тщательно вытирать.

— Какой ребенок? — спросила, не глядя на мужа.

— Обыкновенный. Маленький. Как в других семьях бывают.

— С чего вздумал говорить об этом? Сто раз повторяла — рано нам ребенка. Не собираюсь я в няньки превращаться.

Говорила она вызывающе, почти грубо и все никак не могла кончить вытирать тарелку.

— Почему же ты мне в глаза не смотришь? Не бойся, я же ничего худого не хочу тебе. Может быть, тебе надо что-то мне сказать? — он говорил мягко, почти нежно.

— И что пристаешь? Все уже переговорено, — вздернула она плечами и направилась к двери.

— Зря ты меня слепым считаешь, — голос Олеся зазвучал суше. — Я все вижу и понимаю. Одного не пойму: почему молчишь? Боишься, что ли?

— Вот привязался! Чего мне бояться? Нечего говорить, оттого и молчу! — со слезами выкрикнула Зина, не выдерживая разговора.

Олесь прошелся по комнате, швырнул в пепельницу погасшую папиросу и снова сел на диван. Теперь лицо его было строгим и жестким.

— Зина, разве ты не замечаешь, что мы теперь почти чужие друг другу? Так продолжаться не может. Или мы в конце концов разойдемся или объяснимся начистоту и будем жить семьей, С ребенком. Ты странная какая-то. Для каждой матери ее ребенок — это смысл жизни. Чего ж тут бояться?

— Ты сам не знаешь, что говоришь! — прервала она с испугом. — Цель, смысл… да ведь это…

Она вдруг замолчала, словно ей зажали рот.

— Ну, ну? Что «это»?

— Обуза, вот что! Не будет его, не будет, не будет!

— Зина! — крикнул Олесь, уже не сдерживая себя. Затем тише добавил: — Имей в виду: если ты что сделаешь — я уйду от тебя. Поняла? Уйду. Слово мое твердое. И еще раз говорю: если есть что на душе — скажи. Не зверь ведь, пойму. Мало ли что бывает… Подумай хорошенько, чтобы потом не раскаиваться.

— Прямо там, раскаиваться! — вздернула Зина подбородок. — Больно ты много на себя берешь. Только это тебе не в цехе. Мучитель ты мой, вот кто!

— Мучитель? — он странно усмехнулся. — Это что-то уже новое. Ну, вот что. Уверток и вранья мне не надо. Сходишь к врачу. Будем знать точно. И убийцей ребенка я тебе быть не позволю.

— Ух, как страшно! Убийцей! Слова только, а на деле ничего особенного. Фантазии твои.

— Так ли уж фантазии? Мне не десять лет, немножко понимаю. Пойми ты, Зина! Какая бы правда ни была, все же лучше, чем нечестность…

Каждое слово Олеся било по больному месту. Зина давно бы уж разревелась и призналась во всем, но упрямство и страх мешали.

— Ну, хорошо, — поднялся он, наконец. — Решай сама, тебе виднее. Я в библиотеку пойду, может быть, зайду поиграть в шахматы. Вернусь не скоро.

Выдержка покинула Олеся только тогда, когда он закрыл за собой дверь. Руки, внезапно уставшие, чуть не выронили книги. Судорога боли прошла по лицу. Не много ли он берет на себя, выдержит ли?.. Ребенок… Чужой ребенок… Он-то не виноват ни в чем. А каково это будет: день за днем видеть его, держать на руках, заботиться о нем?! От одной мысли можно сойти с ума! Бросить, бросить Зину немедленно, пока окончательно не возненавидел ее!..

Но только сам-то он чем лучше? Видел ведь, как пошла по кривой дорожке его девчонка-жена, и пальцем не шевельнул, чтобы остановить. Увлекся мечтами о недозволенной любви, а рядом тосковала, не знала, куда деть себя нелюбимая жена… Нет, сам виноват — и неси наказание.

И снова сурово сошлись брови, крепко сжался рот. Сдержанный, как всегда, он твердо спустился по лестнице и зашагал к Дому культуры.

А в это время наверху, среди полированной мебели и кадок, с цветами, металась Зина, плача и ломая пальцы. Ее хорошенькая головка лопалась от непривычного обилия мыслей.

— Что делать, что делать? Вот она, когда пришла расплата за все игрушки! Валька, подлец… Ему-то все равно, это только, она не знает, что придумать, куда деться. Родить ребенка? Она еще с ума не сошла. Она чувствовала, что уже ненавидит ее, эту едва зародившуюся жизнь. «Оно» будет расти день ото дня, а вместе с ним будут расти и ее мучения. Нет, нет, нельзя, надо что-то делать. А как же Олесь? Он ведь не шутит. Он никогда не умел просто шутить. Зачем только замуж за него шла? Дура какая, мать послушалась, уговорили. Ох, какая же она несчастная, хоть в воду головой! В воду…

И вдруг представила себя лежащей на берегу Волги в мокром платье, страшную, распухшую… Застучали зубы от страха, она вскочила и побежала в ванную, подставила пригоршни под тугую струю воды, стала плескать на лицо, на шею…

Постепенно нервы успокаивались, мысли потекли более деловитые, практичные.

Знает или не знает Олесь? Пожалуй, знает — так странно говорил. Ну и что? Еще не доказано, а думать может все, что хочет. Только вот найти знающего человека, который бы посоветовал, что сделать, какое лекарство принять… До чего ж одной тяжело!..

В комнате уже темнело, но Зина не зажигала огня, свернувшись клубочком на диване и чувствуя себя самым несчастным существом на свете. И когда в передней раздался знакомый властный стук, возвестивший о приходе матери, она обрадовалась: вот кто подскажет, что делать!

Она включила по пути свет, открыла дверь.

— Ты чего, никак одна? — спросила Ольга Кузьминична, проходя в комнату и зорко оглядываясь.

— Одна. Олесь в библиотеку пошел, потом на турнир шахматный зайдет. Чай пить будешь? У меня варенье свежее сварено.

Зина ушла на кухню, Ольга Кузьминична уселась за стол. Ее полное, не старое еще лицо дышало сытым довольством и тщеславной гордостью, рыхлому телу было тесно в цветастом шелковом платье.

— Я смотрю, гардины ты купила новые, — обратила она внимание на окно.

— Ага. По тридцать пять рублей. Хорошие? — откликнулась Зина.

С приходом матери такое спокойствие охватило ее, настолько далекими показались все тревоги, что она даже вздрогнула и смешалась, когда мать испытующе спросила:

— А чего это у тебя глаза красные? Никак плакала? Опять со своим ссорилась? Чего не поделили?

— Да так… пустяки.

— А ты, голубушка, не увиливай. Мать я тебе или не мать? Значит, все знать должна. Из-за чего ругались?

Привычка к послушанию взяла верх. Зина неохотно выдавила:

— Из-за ребенка… Он хочет, а я нет…

— И дура. Пора иметь. Он у тебя из дома глядеть начал, ребенком привяжешь. Чего ж тут ругаться?

— Не хочу я ему уступать, — упрямо сказала Зина.

— Ты смотри, палку-то не перегни! Слушай меня, пока добром говорю.

— Ничего-то ты не знаешь, мама, — залилась слезами Зина. И сквозь горькие детские всхлипы мать разобрала ужаснувшие ее слова: — Хорошо, как на меня похож будет… А ну, как на Вальку? Олесь-то давно чужой мне…

С минуту Ольга Кузьминична сидела неподвижно, широко раскрыв глаза и часто дыша; и лишь когда до конца уразумела страшный смысл сказанного, протянула почти шепотом, перегнувшись через стол:

— Во-он что, оказывается, творится! Так-то ты мне отплатила за мои заботы? Для того я с тебя каждую пушинку снимала? Чего ж с тобой теперь делать? Избить да в перьях вывалять? Муж-то выгонит, вот помяни мое слово, выгонит! К матери придешь? Накликала матери позор на седую голову!

У Ольги Кузьминичны не было ни одного седого волоска, но она враз вообразила себя дряхлой и умирающей от горя, затравленной соседками и бессердечным зятем…

— А ну, рассказывай, как ты до такой мерзости докатилась?

И с жестоким пристрастием Ольга Кузьминична начала выспрашивать одну за другой все унизительные подробности, не оставила необысканным ни один уголок души. Когда первый приступ ярости прошел, она, как Зина и надеялась, начала размышлять, что же теперь делать.

— Да не реви! Думать только мешаешь! — оторвала она Зинины руки от лица. — Меры принимать надо.

— Олесь не велит. Говорит, узнает — уйдет от меня.

— Да откуда узнает-то? Сделаем так — комар носа не подточит.

— Боюсь я, — шепнула Зина и всхлипнула.

— А боишься — роди. Но уж если муж из дому выгонит — ко мне не приходи, на порог не пущу. Господи, и что за напасть такая? — ожесточенно вздохнула она. — Жили, как люди, а теперь ломай головушку!

55
{"b":"234089","o":1}