ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Да он ли писал? Может быть, чья-нибудь шутка? Элеонора еще раз посмотрела записку: нет, почерк Янека. Что же все это означает?

Стало тоскливо. Важный разговор… Что может быть в ее жизни важнее любви Янека! А если… Если он скажет: я разлюбил тебя… ты свободна… вот твое кольцо!

Элеонора быстро переоделась и пошла в парк, хотя еще не было и шести: сидеть одной дома с нахлынувшими страхами было невыносимо.

У могилы неожиданно встретила Курбатову и обрадовалась. В том смутном настроении, которое охватило ее, Элеоноре не хотелось видеться с людьми близкими, родными. А с русской было хорошо и поговорить, и помолчать.

Сели на скамью. Длинные тени елей уже ползли по аллеям, над дальними крышами городских домов сиреневела вечерняя дымка.

Элеонора все думала: что означает записка Янека, какие неожиданности, а может быть, и беды она сулит? Почему в жизни человека всегда подстерегают случайности и никогда не знаешь, что случится с тобой через час.

Была задумчива и Екатерина Михайловна. Вспомнилось, как боялась она ехать в Польшу, страшилась, что найдет могилу мужа на голом пустом месте, одинокую, забытую. Взяла с собой горсть русской земли. Горсть… Так хотелось взять и русскую березку, и молчаливые рассветы, и робкие лесные ландыши, которые любил Сережа.

— Мой муж любил родную русскую землю, а пришлось ему лежать на чужбине.

Элеонора погладила руку Курбатовой:

— Бедная…

Екатерина Михайловна смотрела на далекое, у самого горизонта застывшее, розоватое от заката облако:

— Всю войну я боялась за жизнь мужа. И вот в дни мира…

Элеонора хорошо понимала чувства, какие испытывает русская женщина. Порой ей казалось, что Екатерина Михайловна ее сестра, которая жила где-то далеко-далеко, о существовании которой она и не догадывалась. Но вот она приехала, заговорила, улыбнулась, посмотрела внимательными глазами: сестра!

— Вы целыми днями у могилы.

— Они быстро промелькнули. Скоро покину его. Но мне теперь будет легче. Знаю: и мертвым он остался на своем посту.

Элеонора доверчиво прижалась к Екатерине Михайловне:

— Когда вас не было, я часто ходила сюда одна. Здесь тихо и грустно. Хорошо думать и мечтать. По воскресеньям мы приходили все вместе. Но с тех пор как приехал Янек, я пришла впервые.

— Разве Янек был бы недоволен?

— Нет, нет, — смутилась Элеонора. — Он мне ничего не сказал бы. Я уверена. Но… — не знала, как объяснить русской женщине, что всему виной глупые намеки Юзека. Они раздражают Янека. — Юзек не раз говорил мне, что Янек не вернется, что он погиб, забыл меня. Мне кажется, что он не очень рад возвращению Янека. И в лагере его не любили, плохо говорили о нем.

За несколько дней Екатерина Михайловна успела полюбить семью Дембовских. Милые, гостеприимные, добрые люди. Только Юзек был ей несимпатичен. Она и сама не понимала почему. Или слишком услужлив и приторно вежлив? Или неприятна его манера все время вытирать носовым платком влажные и холодные, как собачий нос, руки? Или смешно его любимое выражение: «Шик-модерн»?

— Да, странный он.

Элеонора заговорила взволнованно:

— Последние дни Янек угрюм, молчалив. У него есть что-то на душе. Это связано с Юзеком. У Юзека такой язык. Мне кажется, что он…

— Неужели он способен восстанавливать против вас Янека? Бессердечно!

— Он на все способен. Вы знаете, его не любил и ваш муж, а Сергей Николаевич умел разбираться в людях. — И взглянула на Екатерину Михайловну: — Мне кажется, и вы, Катя, испытываете к Юзеку то же чувство.

Темнело. На западе еще розов и светел край неба, а внизу, в городе, уже загорелись первые огни.

Сумерки. Зашло солнце, но еще не наступила ночь. В сумеречную пору природа готовится ко сну. Замолкают птицы. В кронах деревьев затихает ветер. Подкрадывается невольная грусть. Сумеречное настроение.

Элеонора сидела притихшая, подавленная, словно и в душе ее сгущались сумерки. Одна и та же мысль не давала покоя. Почему Янек прислал записку? Никогда подобного не было. Зачем такая таинственность? О чем он будет с ней говорить? Столько лет прожил на чужбине. Может быть, сильней чувства к ней оказались старые привязанности? Как смутно!

Екатерина Михайловна старалась успокоить и ободрить Элеонору:

— Может быть, Янек просто захотел побыть с вами наедине. В их доме всегда так шумно. А вечер чудесный.

Вечер действительно был чудесный. Догорал и никак не мог догореть закат. Но сумерки уже бродили по городу, и за железнодорожным узлом загорелась первая, еще не уверенная в себе зеленая звезда. Далеко чуть слышно играла музыка.

Екатерина Михайловна взяла руку Элеоноры.

— Не волнуйтесь. Все у вас будет хорошо. Выйдете замуж. Янек такой славный. И так любит вас. У вас будет своя семья, дети.

Глазами, покрасневшими от слез, Элеонора смотрела на далекую звезду. Дети. Семья. В какое страшное время прошла ее молодость! Война. Гитлеровская оккупация. Дахау… Когда окончилась война, она думала, что пришел конец страданиям людей, в мире будет только довольство и счастье. Где же мир? Почему люди не могут жить в мире?

— Как можно думать о детях, о семье, когда так тревожно в мире.

Екатерина Михайловна привлекла к себе Элеонору:

— Надо думать и о детях, и о семье. Если мы, простые люди всей земли, будем вместе — все будет хорошо.

— Как мне хочется быть такой же ясной и смелой, как вы!

Екатерина Михайловна улыбнулась:

— Ну какая я ясная и смелая. Обыкновенная женщина. Как миллионы других. Баба. Одинокая. Несчастливая. Вдова.

Они сидели обнявшись, как сестры. И вправду были похожи, как родные сестры: красивые, светлолицые, светловолосые славянки.

Курбатова поднялась:

— Мне пора. Сейчас придет Янек. Не хочу вам мешать.

— Я провожу вас, — и Элеонора взяла Екатерину Михайловну под руку.

В аллее было уже совсем темно. Черные ели стояли плечом к плечу, редкие фонари исполинскими апельсинами висели в густых ветвях. Безлюдно и тихо.

2. Выстрел

Сумерки.

Полусвет.

Полутьма. Засыпает природа. Но выползают из нор пресмыкающиеся. Их так и называют: сумеречные.

По дороге в парк Юзек Дембовский зашел в вокзальный буфет. Он понимал, что поступает неосмотрительно, глупо, нарушает строжайшее указание Пшебыльского: являться только в самом крайнем случае. Все же зашел. Тайно надеялся: может быть, Пшебыльский передумал, нашел другой ход, освободит его от страшного, немыслимого поручения.

В буфете шумно: только что пришел варшавский поезд, и поговорить с буфетчиком не удалось. Пшебыльский молча, как незнакомому, налил Юзеку фужер коньяку, сердито протянул леденец.

Напрасны все призрачные надежды: ничего не изменилось. Надо идти в парк.

Паскудный мир! Лысый череп Пшебыльского, унылая морда официанта, чавканье любителей буфетных бутербродов — все казалось Юзеку омерзительным. С брезгливой миной осушив фужер, молча вышел.

На первых порах коньяк показался ему совсем слабым, словно плутоватый буфетчик разбавил его лимонадом. Но, подходя к парку, Юзек почувствовал в груди, в животе, в ногах приятную теплоту. Дома, фонари, прохожие, автомобили теперь стали призрачными, ненастоящими.

У входа в парк встретил даму, одетую слишком ярко для своих лет и такую худую, что даже как будто слышалось легкое позвякивание берцовых костей. В другое время Юзек не преминул бы вступить с дамой в; контакт, но, памятуя о предстоящем, воздержался, только причмокнул губами:

— О ля-ля!

Дама, посчитав, что дело сделано, проследовала в боковую аллею. И обманулась. Юзек пошел своей дорогой. Все же встреча настроила его на игривый лад. Помахивая тросточкой, он забормотал под нос песенку, слышанную от девочек, живших в веселом заведении пани Зоей в городе Бромберге.

Мама, я хоцу докто́ра!
Докто́р все мене позволить,
И не буду ниц я бо́леть.
Мама, я хоцу докто́ра!
74
{"b":"234092","o":1}