ЛитМир - Электронная Библиотека

Мне все не верится, что ты меня любишь.

Счастливым румянцем окрасились щеки Вари, а взгляд, обращенный на Титова, засветился нежностью. Варя молчала, тронутая силой его любви и сомнений, которые не так давно мучили и её тоже. Сейчас в комнате Ивана, где висел на стене её портрет и лежали её ботинки с коньками, которые он брал точить, — все говорило о том, что она незримо жила с ним тут, и он думал о ней, может быть, каждую минуту.

«Глупые мы с ним оба, вот что!»— размышляла Варя, мысленно обещая впредь никогда не давать волн своим ревнивым чувствам.

— Вот уж не знала, Ваня, что полюбила Фому-неверующего, — проговорила она с улыбкой и поспешила пригнуться за спинку рядом стоящего стула. — Ой, ой, спасайся кто может!

Титов подскочил к Варе, схватил её за руки, притянул к себе, подняв со стула, и стал пылко целовать лицо и волосы.

Варя не отстранялась от его ласк, но когда он поцеловал её в губы, затем слегка отодвинулся, вопросительно всматриваясь в её особенно прекрасное сейчас лицо, она улыбнулась ему невеселой, тревожной улыбкой.

— Ты боишься меня? — спросил он с бесконечной нежностью и восхищением, прозвучавшим в его голосе.

Варя, не отвечая, стремительно прижалась головой к его плечу. Он тихонько засмеялся и прильнул щекой к её светлому затылку, от которого шел тонкий, чуть уловимый аромат ржаного свежего хлеба. Теперь он знал, как пахли её волосы.

— Пойдем, Ваня, погуляем лучше, — пробормотала она, делая попытку высвободить свою голову.

Иван не сразу отпустил её; он взял её голову в обе руки, бережно поцеловал в глаза.

— Теперь пойдем, если хочешь, — покорно согласился он и, в свою очередь, предложил — Давай на коньках покатаемся?

И вот они, оживленно переговариваясь, шли на тот самый заводской каток, где катались еще в довоенный год.

— А знаешь, Варенька, я ведь и тогда был уже влюблен в тебя, — говорил Иван, вполне серьезно веря, что так оно и было на самом деле.

Он часто в минуты раздумий о Варе возвращался к этой понравившейся ему мысли, убеждаясь в ней все болеё и болеё. Всю его жизнь Варя была с ним, так думалось теперь влюбленному Титову.

Варя засмеялась звонким, переливчатым смехом: так она стала смеяться недавно, в пору счастливой своей любви.

— Никогда не поверю, что можно было влюбиться в мои школьные косички, — не соглашалась она. — Мне припоминается другое…

Варя пристально посмотрела на Титова лукавыми, смеющимися глазами. Он сразу смутился и запротестовал:

— Нет, нет!

— А я говорю: да! Ты провожал в те времена с катка черненькую, низкого роста девушку. Как сейчас её вижу. Кто была она!

— Не помню, совершенно не помню! Вероятно, вместе учились в техникуме. А возможно, это Пина, жена нашего Виктора Георгиевича.

— Значит и ты за ней ухаживал?

— Что ты! Никогда! Просто Виктор не ходил на каток, а она ходила, и он поручал мне провожать её.

Падали снежинки, крупные, но редкие, потом все гуще и гуще и вдруг припустились сплошной завесой, совсем как летом торопливый дождь. Вард сняла перчатку и подставила ладонь, ловя эти серебристо-пушистые, будто только что распустившиеся почки вербы, невесомые пушинки снега. Они тут же таяли на руке, а Варя смеялась, сама не зная чему, просто так, от избытка радости, что вот идет она с Иваном Титовым, и он робко и преданно заглядывает ей в лицо, чувствуя себя немного виноватым за ту черноволосую маленькую девушку, которую он когда-то провожал с катка.

«Смешной он, право. Вот уж не ожидала!» — думала она.

Варя протянула Ивану озябшую без перчатки руку, и он с жаром трижды поцеловал её, потом стал отогревать в своих руках.

Снегопад кончился, как и начался, постепенно: отдельные снежинки, различимые лишь на свету вокруг фонарей, долго кружились в воздухе, медленно оседая на землю.

На катке, где было ярко, как при солнце, раздавалась музыка, и даже самые надоевшие, заигранные пластинки звучали тут свежо и по-новому волнующе. В раздевалке Иван помог Варе зашнуровать башмаки, присев на корточки. Ои не спешил, а Варя смущенно сердилась.

— Пусти, Ваня, пожалуйста, я лучше сама, — говорила она, но в то же время испытывала горделивое чувство, видя его у своих ног.

На катке их окликнул Борис Шаров, лихо затормозив перед Варей.

Приземистая, плотная фигура Титова выглядела весьма тяжеловесной рядом с сухощавым, гибким, точно лоза, Шаровым, и он сразу же на втором кругу отстал от Бориса.

— Варюша, прошу, составьте компанию! — пригласил Шаров девушку, галантно ей кланяясь.

Варя, не колеблясь, с заметным удовольствием вложила свои руки в его.

Иван отъехал в сторону, сел на скамейку; это было последнеё, что могла увидеть Варя. Затем все: припорешенные снегом елки, высокий резной забор, гирлянды цветных лампочек, люди на коньках и просто «глазеющая» публика — все слилось в непрерывный мелькающий обруч света. А они неслись и неслись навстречу ему, едва скользя коньками по льду, и посторонним казалось, что это не стоит им никаких усилий.

— Да с вами, Варя, можно рекорд поставить, — сказал девушке Борис, едва они, запыхавшиеся, подъехали к одиноко сидящему Титову. — Нужно лишь потренироваться как следует.

— Извини нас, Боря, нам пора, — отвечала ему Варя и взяла Ивана под руку, догадываясь, что творится сейчас в его душе.

Он вряд ли когда-нибудь сказал бы сам Варе о своей ревности к Шарову, но Варя так ласково его спросила, что Титов не вытерпел, признался глуховатым голосом, неуклюже посмеиваясь над собой:

— Черт его знает, что такое, Варенька!.. Стыдно вспоминать…

— Нет, нет, говори! — настояла она, притрагиваясь к его руке.

— Ну ладно, так и быть, послушай исповедь безумного, дурака влюбленного. На третьем круге я уже сомневался, не увлеклась ли ты Шаровым — таким чудесным конькобежцем. Сомневался, однако терпел. На пятом мне представлялось все конченным. Не смейся, Варя! Каково мне было? Мне уже мерещилась твоя свадьба с Борисом, его счастливое лицо и я сам в качестве унылого гостя… И вдруг! Бедный Шаров, как ты его здорово огорошила этим множественным «нам»! Что-то он теперь станет думать о нас?..

— А ничего: поймет, что мы вместе.

— Храбрая моя! — воскликнул Иван и попытался было поцеловать её. Но она вырвалась и побежала.

Иван, поправив на голове пыжиковую шапку, тотчас припустился за Варей, серая шубка которой мелькнула последний раз за поворотом улицы и скрылась. Там, за углом, начиналась наиболеё многолюдная часть поселка. Он бежал, расталкивая прохожих, и вдруг представил себе, как он выглядит со стороны: наверное очень похоже, что стряслась у него какая-то беда. Крикнуть бы во весь голос, что он счастливейший из смертных и догоняет свое быстроногое счастье! Он так и выпалил Варе, схватив её, наконец, за руку:

— Здравствуй, мое быстроногое счастье!

— Здравствуй, здравствуй! — отвечала она вполне серьезно, тяжело переводя дыхание.

«Нет, это не годится, если малейший пустяк и любой человек, как сегодня Борис Шаров, может испортить ему настроение, — думала между тем Варя. — Значит, что же… он не верит мне? А я ему?»

— Я, Варенька, обещаю тебе привыкнуть, и тогда, надеюсь, все пройдет, — оправдывался Титов, неловко улыбаясь.

Она смотрела на него несколько покровительственно.

— А к чему, собственно, привыкнешь? Ко мне? — спросила Варя. — Я не хочу, чтобы ты привыкал. Мне это не нравится… И потом ты обязан верить каждому моему слову, как, разумеётся, и я твоему. Вот мое непременное условие И моя мама говорит, что это первое и обязательное требование при совместной жизни. Да, требование: доверять нужно друг другу, без доверия не проживешь, — убежденно продолжала Варя. — Мама с отцом хорошо жили. Очень хорошо! Вот если бы у нас с тобой так получилось, Ваня!.. Ты знаешь, отец был революционером, а мама не отставала от него ни в чем. Они никогда не заботились, как это делают сейчас Тамара с Белочкиным, о своем мещанском благополучии, о семейном гнездышке со всяческими запасами и припасами… Ты слушаешь меня, Ваня? — спросила Варя Титова, стараясь рассмотреть выражение его глаз.

57
{"b":"234101","o":1}