ЛитМир - Электронная Библиотека

Мы с Тихоновым недолго «торчали» в медсанроте, в этом пункте своего обвинения секретарь не прав, но он был прав по существу; мы смолчали.

— Немедленно выедете в действующую часть! А чтобы впредь вы привозили то, что нужно газете, будете ездить врозь.

В тот же вечер мы на попутных машинах (редакционную нам уже не дали) выехали в разные дивизии.

Недели через две, когда части фронта продвинулись вперед и редакция переехала на новое место, Тихонов в свободную минуту отпечатал фотографию санитарки. Маленький, на одну колонку, газетный портрет подвергся сильной ретуши и не мог, к сожалению, передать обаяния Машеньки Беленькой. Не много рассказала о санитарке и краткая подтекстовка к фото. Я хотел вместо сухой подписи дать в газету свое стихотворение — небольшую безделицу о девушке с сумкой Красного Креста на плече, встреченной мною на фронтовой дороге. Когда я прочитал стихи другу, он только пожал плечами.

— Ты же знаешь, что я понимаю в рифмах столько же, сколько некое домашнее животное в апельсинах. Покажи секретарю.

Майор Хмелев, бросив беглый взгляд на мое творение, вернул листок.

— Спрячьте и никогда никому не показывайте!

Стихи, кажется, действительно не получились. Но я послал их Машеньке вместе с вырезкой из газеты. Не мешало бы послать и фотографию, если б Тихонов не отказался наотрез печатать новый портрет девушки.

— Вот соберусь к ней сам — тогда и отпечатаю. В собственные ручки передам, не как-нибудь. — Не знаю, что он прочел на моем лице, только сразу переменил тон. — Шучу, шучу, старина! Мы с тобой поедем к ней вместе, ладно? И ты еще увидишь, с кем из нас она заговорит раньше, кому обрадуется больше...

Я не раз видел, что девушки засматриваются на моего друга. Товарищи говорили Тихонову, что он похож на Григория Мелехова из «Тихого Дона». Высокий, плечистый, тонкий в талии, со смуглым лицом, на котором выделялся крупный нос с горбинкой, он улыбался, слыша сравнение; я-то знал, что мечтой Саши было походить на самого автора романа, его земляка. И сейчас он улыбался, обнажая два ряда ослепительно белых зубов. Что-то не по душе была мне его уверенная улыбка.

Начались зимние бои. Все корреспонденты были на передовой. В часть, где служила Машенька, мне никак не удавалось попасть: ее полк стоял в резерве, принимая пополнение.

Вернувшись как-то в редакцию, я нашел письмо, адресованное мне. Почерк был незнакомый, почти детский. Писала Машенька.

Она, оказывается, запомнила встречу на фронтовой дороге и наш разговор в землянке. «Ведь не каждый день с поэтами приходится знакомиться». Присланные стихи понравились ей, она прочла их всем подругам — «пусть завидуют». А вырезку из газеты послала домой, «чтоб знали наших!». Машенька писала, что их «хозяйство» сейчас на отдыхе, не смогу ли я приехать к ней в гости. И фотограф пусть приезжает — девчата ждут снимков.

Я показал письмо Саше. Он посмеялся, найдя какие-то две ошибки.

— Мой сын скоро будет грамотнее писать, — сказал он.

Я решил больше не показывать ему писем Машеньки. Он просто завидует мне, вот в чем дело!

Написав девушке, я с нетерпением ждал ответа и очень обрадовался, когда пришел сложенный уголком листок. Между нами завязалась переписка, такая обычная и такая нужная на войне. Нельзя на фронте не получать ни от кого писем — душа затоскует без теплого приветного слова.

Вначале я обращался к Машеньке, как к своей младшей сестренке. Она была смешная и наивная, все печалилась, что у нее нет настоящего друга. Многие в полку пытались ухаживать за ней, но она твердо решила выйти замуж только после победы. Кстати, не знаю ли я слов песенки: «Одержим победу, к тебе я приеду...»? Девушки вечерами любят петь, а слов этой песенки никто не знает.

Я раздобыл в нашем фронтовом ансамбле текст и послал ей. Свое ответное письмо она начала словами: «Одержим победу, к тебе я приеду!». И слово «тебе» было подчеркнуто двумя жирными чертами...

Началась весна, дороги развезло, наступление снова приостановилось. У корреспондентов теперь было больше времени, и мы выезжали в «свободный поиск», то есть в командировки без специального задания, на поиски интересного материала, который встретится в пути.

Я твердо решил съездить к Машеньке. В последнем письме она примерно обозначила свои координаты, написав о себе в третьем лице: «Маша Старцева ходит теперь в школу за Ершовским озером». Я нашел на карте озеро Ершовское и даже здание школы, помеченное квадратиком: здесь, очевидно, стояла их санрота. Приехать в редакцию Машенька не могла, хотя я усиленно приглашал ее, — полк зорко охранял свою любимую «дочку».

Собственно, я бы съездил к ней давно, но меня сдерживало слово, которое я дал Тихонову: побывать у Машеньки вместе. Хотелось также, чтобы он наконец отпечатал снимки для санитарок.

Однажды в солнечное воскресное утро я возвращался в редакцию из «свободного поиска». В сапогах хлюпала вода: я провалился по колени в кювет, помогая вытаскивать застрявший грузовик, на котором проделал часть обратного пути. С грустью думал я о том, что грязное белье не отдано в стирку, что придется сушить одежду на себе или одалживать белье у товарищей.

— Тебя с Тихоновым тут дожидается какая-то девчушка, — сказал первый же сотрудник газеты, встреченный мной на улице села Карузы, куда перебралась редакция. — Где это вы с такой пионерочкой познакомились?

«Машенька!» — догадался я сразу. Войдя в избу, половину которой занимали мы с Тихоновым, я не узнал нашего жилья. Нога мягко ступала по еловым веткам, на столике в пустой консервной банке белел букет подснежников; тонкий аромат цветов мешался с острым свежим запахом хвои. Чистое белье сохло за печкой. Что за чудеса?

— Стыдно, товарищ корреспондент! Вы тут со своим неряхой-фотографом до ушей грязью заросли. Три раза смывала пол горячей водой.

Маленькая санитарка с засученными по локоть рукавами новенькой гимнастерки стояла посреди комнаты, светлая прядка свешивалась на потный лоб; она поправила ее тыльной стороной руки.

— Машенька! Маша! Как это ты надумала?

— И не думала вовсе. Меня послали сопровождать в госпиталь раненого офицера, а ваша редакция рядом оказалась... Вы рады?

Я хотел обнять ее.

— А этого нельзя, товарищ лейтенант!.. Да, вы к своему начальнику сходите, вас тут искали.

В наш дом, стоявший на отшибе и в общем довольно редко посещаемый, в этот день было настоящее паломничество; под тем или иным предлогом заходили сотрудники, чтобы посмотреть на хорошенькую санитарку.

Машенька провела в Карузах весь день, мы ходили с ней на бугор к старой часовне и в дальний лес, я читал ей стихи — свои и чужие, все, что знал, — а она рассказывала о себе. Девушка перештопала мои и Сашкины носки, учила меня варить кулеш так, чтобы зернышко отделялось от зернышка: ей показалось неудобным идти в офицерскую столовую, и я взял обед на дом сухим пайком.

Она хотела уехать вечером, но мог ли я отпустить ее одну в такую темень и грязь? Однако нельзя было отлучаться из редакции: утром нужно сдать срочный материал для газеты. Я подумывал о том, чтобы устроить ее на ночлег у девчат-наборщиц, но Маша наотрез отказалась идти к незнакомым.

— Разве вы боитесь меня? — простодушно спросила она, устраивая себе постель на лавке. — А я вот нисколько не боюсь вас, с первого взгляда вам поверила. Вы большой и сильный такой, и добрый. Вы же не захотите обидеть меня.

Она рассказала о каком-то сержанте Викторе Смородине, который не давал ей проходу. Она даже ударила его как-то по лицу за то, что он назвал ее «дурехой-недотрогой». В последнем бою ему оторвало руку, и он так плакал, когда она делала ему перевязку, все просил у нее прощения.

— Простила?

— Конечно, как можно не простить, он же тяжелораненый.

Девушка легла не раздеваясь.

— Раздевайся, Машенька, а то не отдохнешь. Я работать сяду — статью к утру написать надо.

— О чем?

Я рассказал.

— Вы умный, начитанный, все знаете... — она вздохнула. — А я даже десятилетку не окончила. Если б не война, мы бы ни за что не встретились. Но после победы я обязательно кончу медицинский. Знаете, какая у меня здесь практика богатая!

6
{"b":"234104","o":1}