ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Заимову это было настолько ясно, что он уже не мог думать об этом в одиночку. Он говорил о своей тревоге друзьям. Одни его тревогу разделяли, но считали, что ничего сделать нельзя, так как сам царь поддерживает нынешнюю политику страны. Другие, веря ему, сами все же не понимали, не чувствовали опасности и говорили ему, что он заглядывает слишком далеко и что все еще может измениться. Заимов со все возрастающей тревогой оглядывался вокруг: неужели никто не понимает всей реальности надвигающейся беды?

В армии действовал тайный Военный союз, созданный в свое время для защиты интересов и прав офицерства. Заимов узнает, что последнее время в союзе все громче говорят о политике. Может быть, ему со своей тревогой надо идти туда?

Он решил встретиться с одним из руководителей союза полковником Найденовым, которого хорошо знал. Заимова подкупали в нем прямота и смелость суждений, озабоченность судьбой народа и отталкивало неясное, даже безотчетное ощущение ненадежности этого человека. Наверно, поэтому они так и не стали друзьями.

Они условились вместе пообедать в дорогом ресторане, где днем бывало мало публики. Оба пришли точно в назначенное время, и гардеробщик, принимая от них одежду, невольно любовался ими — оба рост в рост высокие, статные, красивые.

Они сели за столик, стоявший в нише за пустой сейчас площадкой для оркестра. Кельнер дал им переплетенные в кожу папки с меню.

— Заметил? Все тут только по-болгарски и по-немецки, гостей, говорящих на других языках, не ждут, — сказал Найденов.

— Хорошо еще, что по-болгарски, — отозвался Заимов.

— А ты, наверно, хотел, чтобы было еще и по-русски? Но это отбило бы аппетит у немецких гостей, — рассмеялся Найденов. — Я заказываю чисто болгарский обед. Какое берем вино?

— «Либфраумильх», конечно, — сказал Заимов, и они оба рассмеялись.

Разговор, ради которого пришел Заимов, собственно, уже начался. Когда официант, приняв от них заказ, ушел, он сказал:

— Немецкий язык в меню — ерунда, беда, когда он становится языком наших политиков.

Найденов, откинувшись на спинку кресла, поглядывал на аляповато расписанный потолок и молчал.

— Может, тебе не хочется об этом говорить? — тихо спросил Заимов.

— Мы у себя в союзе говорим об этом, — ответил Найденов, вдруг резко наклонившись вперед, и его тонкое лицо стало злым: — А что толку? Не в нас дело. Должны же наши политики однажды понять, что они толкают нас на гибельный путь?

— А если не поймут, что тогда? Идти за ними до конца и воевать вместе с немцами против русских? Или смотреть со стороны, как будут воевать другие? — задавая этот самый главный и самый больной для себя вопрос, Заимов не мог скрыть волнения, и Найденов это заметил.

— Давай говорить спокойно, — попросил он и добавил с улыбкой: — Ты же знаешь мой характер: если и я включу свои эмоции, добру не бывать.

— Наболело у меня, — тихо ответил Заимов.

— У меня тоже.

Официант принес холодные закуски, и они замолчали.

Найденов наполнил рюмки.

— Начнем с русской водки, это почти символично, а по-немецки сие зелье именуется шнапс, — он рассмеялся и выпил. — Отличный напиток для настоящих мужчин, — сказал он, принимаясь за еду. — А для тебя так это просто святая вода.

Заимов тоже выпил, поморщился и сказал серьезно:

— Я водку не очень-то люблю, предпочитаю хорошее вино.

— Трезвый взгляд известного русофила на русскую водку? — спросил Найденов, улыбка слетела с его лица: — Чтобы в нашем разговоре все было ясно, я хочу уточнить один вопрос, — сказал он. — Я боюсь, что ты панацею от всех бед видишь только в том, чтобы повернуться спиной к немцам и протянуть руки к России. У меня нет уверенности, что спасение только в этом. А почему не Франция? Не Англия, черт бы ее побрал? И вообще, почему мы должны быть обязательно прикованы к какой-то иноземной колеснице?

Заимов вынул из-за воротника салфетку, положил ее на стол и перестал есть. Он думал, что спорить с Найденовым ни к чему, это заняло бы слишком много времени и, наконец, не ради этого хотел он этой встречи. В конце концов, это вопрос второй и как бы производный от первого, о котором и надо сейчас говорить.

— Что же должны делать люди, понимающие, что гибель страны неизбежна? Мы с тобой, в частности? — спросил Заимов.

— Мы с тобой — песчинки в водовороте, — тихо произнес Найденов. — Может быть... царь? — он поднял на Заимова свои черные, возбужденно блестевшие глаза. — Царь может все.

— Ну-ну, — укоризненно покачал своей крупной головой Заимов. — Не будь таким наивным. Ты подумай, что ближе нашему царю: Германия или... твоя Франция? Другое сердце ему не вставишь, — сказал он и отметил, что Найденова его слова не испугали и не возмутили.

— Все связано в такой крутой узел, концов не видно, — сказал Найденов, отшвырнув смятую салфетку. И вдруг добавил: — Зря ты не с нами в нашем союзе.

— Я тоже думаю об этом, только не потому, что считаю...

Подошедший кельнер неторопливыми движениями раскладывал жаркое на тарелки, поливал его соусом, обкладывал гарниром.

— Полагаться на царя нельзя, — продолжал Заимов, когда кельнер ушел. — Но разве мы, военные, не большая сила в государстве? Целая армия. Почему бы нам однажды не сказать об этом царю? Вот для чего я хотел бы быть в вашем союзе.

— Царь и сам человек военный, — с чуть заметной иронией заметил Найденов.

— Он военный только для парадов, и не это ли, кстати, внушило ему уверенность, будто армия, несмотря ни на что, будет держать равнение на него? Надо его в этом разубедить, — твердо сказал Заимов.

— Тогда, значит, армия против царя? — с беспокойством спросил Найденов.

— Армия против нынешней гибельной политики болгарского правительства, — ответил Заимов. — И армия хотела бы, чтобы это ее убеждение разделил царь, ее главнокомандующий.

— Ну хорошо, — сказал Найденов после долгого молчания. — Придем мы с нашей тревогой к царю, а он нам скомандует. «Кругом арш, пошли вон, господа офицеры!» — Найденов хотел было рассмеяться, но только хмыкнул и спросил: — Что тогда?

— Армии так не прикажешь, — ответил Заимов. — Впрочем, ваш союз — это еще не армия.

Найденов сдвинул тонкие брови и сказал угрюмо:

— Придет срок, и наш союз станет мнением и голосом всей армии. А пока не трудное занятие иронизировать над нами. — Он испытующе посмотрел на Заимова. — Неужели ты будешь ждать, пока мы не поднимем всю армию? Впрочем, ждать, конечно, легче. Извини...

— На твой упрек я могу сказать одно — я принимаю решение, когда мне все ясно, — мягко ответил Заимов. — И я очень благодарен тебе за этот наш разговор.

Найденов вдруг рассмеялся.

— Если бы ты спросил у меня, что я съел за этим обедом, не помню, даю тебе слово!

Начался очень трудный и мучительный для Заимова спор с самим собой. Он никогда не полагался на чужое мнение, а сейчас он должен был решать — вступать или не вступать в Военный союз? Он знал, что союз является сейчас единственным объединением близких ему по духу и по военной профессии людей и что союз действительно обладает реальной силой. Не могут ли военные использовать эту силу в политических целях?

До мозга костей человек военный, он и сам считал, что у людей в военной форме есть только одна священная обязанность — защита родины от врага.

«Но если Гитлер нападет на Россию, а Болгария будет с ним в Военном союзе, я, слепо повинуясь долгу, буду обязан отдать приказ своим солдатам стрелять в русских. Смогу я отдать такой приказ? Никогда! Забыть горький урок семнадцатого года?» Но тогда выходит, что его долгом является сделать все, чтобы предотвратить саму возможность подобной ситуации. А это уже политика. И не является ли аполитичность армии вообще чисто условной? Конечно, политика — дело политиков, но разве они не стремятся всегда иметь поддержку армии? В конце концов, что такое политические партии? Объединения единомышленников. А разве армия не является тоже объединением людей? Конечно. По количеству и по составу это и самое широкое и самое демократическое объединение. Может быть, именно по этой причине армию и не подпускают к политике? Очевидно, все дело в том, чтобы политический шаг армии был сделан действительно в интересах нации и страны. В данной ситуации это несомненно.

79
{"b":"234106","o":1}