ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Ему вспомнился недавний разговор с одним работающим в министерстве генералом, который, как казалось, симпатизировал ему и раньше в разговорах с ним бывал довольно откровенен.

Они вместе вышли из здания министерства, и им оказалось по дороге.

Генерал вдруг спросил:

— Зачем вы ударились в политику?

Заимов удивленно посмотрел на него.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, но если речь идет о моей работе в Военном союзе, то вы знаете, что волей обстоятельств я остался там один и обязан работать.

— Союз себя изжил, — сказал генерал. — Ваш покойный друг Найденов понял это давно, и только смерть помешала ему сделать новую карьеру. Неужели вы не знаете — когда военный человек бросается в политику, он сам ставит под удар свою военную карьеру.

— Но тогда надо выбросить из армии всех, кто так или иначе причастен к майскому перевороту! — запальчиво возразил Заимов.

— Переворот здесь ни при чем, — угрюмо отозвался генерал.

— Но тогда о какой политике вы говорите? У меня может быть свой взгляд на различные факты и явления, но разве это уже политика?

— К каждому слову человека с фамилией Заимов прислушиваются люди, и его слово становится политикой, — ответил генерал. — А вы позволяете себе весьма рискованные высказывания.

— Что я мог говорить? Или я прозевал указ, запрещающий нам говорить и иметь собственное мнение? Или был указ, отменяющий истины?

— Какие истины? — спросил генерал.

— Назову одну — основную: немцы дали нам только царя. Россия и русские — дали нам свободу, судьбу.

— Вы, Заимов, этому царю присягали, — повысил голос генерал.

— Мы присягаем не личности, а народу, государству, — резко ответил Заимов.

— У нас на площади, между прочим, с участием вашего отца водружен памятник признательности русским, и это памятник русскому царю, — с усмешкой сказал генерал.

— Съездите на Шипку, в Плевен — там лежат кости русских солдат, — отрезал Заимов.

Они долго шли молча, потом генерал сказал:

— Вы говорите со мной на уровне школьной хрестоматии. А мир накануне великих событий, и выбор уже сделан. Сделан, поймите это!

— Это роковая ошибка, — проговорил Заимов.

Они сухо простились.

Память дословно восстановила этот разговор, и Заимов сейчас был уверен, что и эта встреча, и разговор не были случайными, его явно прощупывали: не изменил ли он свою позицию после потери друзей? И очень может быть, что эту проверку пожелал сделать сам царь, только так можно объяснить резкость, с которой говорил генерал.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

4 декабря 1935 года в конце дня в передней раздался звонок, и Анна открыла дверь. Полицейские жандармы, какие-то люди в штатском быстро прошли в комнаты, а жандармский полковник задержался возле Анны.

— Поверьте мне — это самый тяжелый день в моей жизни, — тихо сказал он.

Молодой поручик из военной жандармерии в отличие от полковника действовал с наглым упоением, он, вероятно, гордился своим участием в аресте генерала. Сразу приступили к обыску — выбрасывали на середину комнаты одежду, вещи из шкафов, выгребали бумаги из ящиков письменного стола.

Заимов смотрел на все это со спокойным, неподвижным лицом. Жандармский полковник протянул ему ордер на арест. Заимов прочитал и вдруг резким движением обеих рук сорвал с плеч погоны и швырнул на пол.

— Если в нашей армии дошло до этого, погоны стали знаком позора, — сказал он.

— Как вы смеете? — визгливо крикнул молодой поручик.

Заимов медленно повернулся и сказал огорченно:

— Действительно, как вы смеете?..

На первом же допросе следователь объявил Заимову, что он обвиняется в государственной измене. Следователь именно так и сказал — не подозревается, а обвиняется. Он, вероятно, рассчитывал грозным обвинением вызвать растерянность, нанести удар по воле генерала и воспользоваться этим, чтобы вырвать нужные для суда признания.

Услышав обвинение, Заимов воспринял его как величайшее оскорбление, ложь, дикую нелепость. Вся его, известная людям жизнь, каждый шаг этой жизни, каждый его поступок опровергали обвинение.

Что же имела охранка для подтверждения такого тяжкого обвинения? Переговоры Заимова с лидерами политических партий после переворота квалифицировались как тайный сговор против основ государственности. Спасение коммунистов в Сливене считалось доказательством связи Заимова с запрещенной партией. По данному вопросу обвинение не постеснялось в качестве свидетеля привлечь бывшего премьера — палача Цанкова. Даже позицию Заимова в Военном союзе, одобренную в свое время военным министром Златевым, квалифицировали как враждебную государству. Нелепость была и в том, что обвинение связывало его с Велчевым, в то время как все знали, что Заимов и Велчев противники...

Допросы длились часами, но следователь ничего существенного внести в протоколы не мог. Присоединив Заимова к процессу офицеров во главе с Дамяном Велчевым, его организаторы рассчитывали, что его громкое имя затеряется, померкнет в запутанном, сложном ходе судебного разбирательства, и на него падет тень обвинений, предъявляемых другим.

Следователь, который допрашивал Заимова, ежедневно встречался со своими коллегами по делу, и они заранее договаривались о «точках скрещения» обвинений Заимова и других подсудимых.

Тогда в суде еще была возможна открытая защита обвиняемого, и ее взяли на себя опытнейшие адвокаты Огняков, Наследников и Букурешлиев. Еще в ходе следствия они подготовили неопровержимый материал о том, что Заимов к Велчеву и его сообщникам никакого отношения не имеет.

Прокуратура затягивала следствие, надеясь, что атмосфера строгого тюремного заключения, усталость Заимова сделают свое дело и он допустит, наконец, на допросах тактические промахи, которые позволят потом, на суде, обвинить его в противоречивости и даже лживости показаний, данных на следствии.

Но чем дальше тянулось следствие, тем спокойнее и увереннее становился Заимов, тем яснее видел он несостоятельность выдвинутого против него обвинения.

В эти дни он писал своим близким:

«...Позавчера и вчера получил письма и вещи, которые передала мне Катя. Получил и шубу. Всем большое спасибо за внимание и участие. Сейчас устроился весьма хорошо. Не чувствую ни холода, ни пока что особой скуки, так как постоянно нахожу себе дело — пишу свое оправдание или читаю. Одиночество угнетает, но терпеть можно. Когда мне становится грустно, я вспоминаю, что мой отец столько лет отсидел в Диарбекире, в Сен-Жан д’Акр и в разных других тюрьмах в гораздо более тяжелых условиях и все это ради общих, народных дел. Это дает мне силы сносить и мои беды тоже ради этих несчастных народных дел, из-за которых, кажется, вся наша семья будет постоянно страдать.

Во всяком случае, я не виноват в том, в чем меня обвиняют, и есть масса людей, которые это докажут.

Я спокоен и надеюсь, что судебное разбирательство будет скоро и это терзание закончится.

Очень боюсь за Аню. Она больна, а ей сейчас предстоят такие страшные тревоги. Не оставляйте ее, как тогда, в войну. При таких несчастьях только нежность друг к другу будет поддерживать вас.

Большой привет всем знакомым.

Когда спрашивают обо мне, будьте горды и не унывайте. Не просите, а гордо требуйте...»

С самого начала процесса в судебном зале возникла напряженная обстановка. Расчет судей на то, что Заимов затеряется среди других подсудимых, провалился, он стал для суда самым трудным обвиняемым. Как только начинался его допрос, защищаться приходилось не Заимову, а прокурору и судьям.

Судья пригласил в зал свидетеля обвинения — бывшего премьер-министра, ставшего общественным деятелем, палача Болгарии Цанкова. Он должен был дать наиболее обширные и мотивированные показания, уличающие Заимова и Велчева в совместной антигосударственной деятельности.

Когда Цанков шел к барьеру, Заимов громко бросил ему в лицо:

— Вы подлец и хотите начать новую карьеру!

85
{"b":"234106","o":1}