ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Изучая варненское дело, он обнаружил, что в протоколе судебного совещания, на котором определяли меру наказания, отмечено разногласие среди судей. Он немедленно позвонил в Варну председателю суда, чтобы подробней узнать об этих разногласиях.

— Господин генерал, я сделал все, чтобы поставить к стенке всю компанию, — пояснил полковник, председатель суда. — Но меня подвели, не поддержали члены суда. Но и пятерых — это тоже неплохо. Воздух станет чище.

— На чем члены суда основывали свое милосердие? — спросил Никифоров.

— Старая песня — недоказательность обвинения. Все хотят быть чистенькими, — ответил полковник и спросил: — А какое ваше мнение, господин генерал, о приговоре?

— Я сообщу его министру, — ответил Никифоров.

Недавно назначенный на пост военного министра генерал Михов не стал слушать подробный доклад Никифорова о суде в Варне.

— Разберитесь во всем сами, — сказал он. — И внесите предложение, я целиком полагаюсь на вашу компетентность. — Михову, кроме всего прочего, не хотелось начинать карьеру министра с утверждения смертного приговора.

На другой день Никифоров предложил заменить смертные приговоры длительным тюремным заключением, и министр его предложение утвердил.

Но спустя несколько дней на заседании высшего военного совета Никифоров пережил страшные минуты. Генерал Кочо Стоянов вдруг поднял вопрос о замене варненского приговора. Он заявил, что не хотел бы в этом прецеденте обнаружить опасную тенденцию, которая неминуемо приведет страну к катастрофе. Если бы он сформулировал свою мысль не так резко, то могли бы назначить повторное разбирательство и неизвестно, чем бы это кончилось для Никифорова. Но слова Стоянова косвенно задели Михова, которому сразу после вступления на пост министра приписывали опасные тенденции. Кроме того, он не желал слушать подобные обвинения от генерала, которого немецкие советники уже давно прочат в кресло военного министра. Никифоров взял слово, чтобы дать справку военному совету.

— Процесс был явно подготовлен, — сказал он. — Его ход и решение вызвали раскол даже в составе суда. Отмена необоснованного смертного приговора показала всем нашу силу, а не какую-то опасную тенденцию. По-моему, гораздо большая опасность для государства, для авторитета власти думать, что неквалифицированные судебные расправы полезны.

— Это же ваше ведомство, господин Никифоров, — бросил реплику генерал Стоянов.

— Да, для меня это серьезный урок, — согласился Никифоров. — Но я еще полгода назад письменно докладывал прежнему министру о необходимости обратить серьезное внимание на укомплектование наших судов квалифицированными работниками. Обращаю ваше внимание на этот вопрос и сейчас.

— Да, да, — подтвердил Михов. — Военный суд должен быть судом, а не расправой, и дискуссировать об этом не следует.

Придя к себе, Никифоров долго неподвижно сидел за столом. Так опасно не было еще никогда. Он не рассказал об этой истории Пееву. Да и что он может посоветовать? Быть осторожным? Никифоров помнил один, теперь уже давний день, когда Пеев показал ему расшифрованную радиограмму от руководителей антифашистского центра. Там была фраза: «Всячески оберегайте Журина»[17].

— Как понимать слово «всячески»? — рассмеялся Пеев. — Из всех «всяческих» я знаю один абсолютно надежный способ, как уберечь тебя. Надо, чтобы ты прекратил работу, и все.

Это был единственный в их совместной тайной работе случай, когда они начали разговор на эту тему.

Да, да, да, все это понятно, но как помочь Заимову? Ни одна мысль не была реальной, за каждой стояла угроза собственного провала. В состоянии этого душевного смятения Никифоров и пришел на суд Заимова.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Две дороги - img_95.jpg

Заимов снова взглянул в лицо Никифорова, и тот опустил глаза. «Не можешь смотреть мне в глаза, значит, в тайниках твоей темной души копошатся остатки совести. Тем хуже для тебя», — подумал Заимов.

Кроме Никифорова и генерала Стоянова, которого он давно презирал за его лакейскую, продажную душу, остальных, сидевших в зале Заимов не знал, и это было хорошо. Ведь это значит, что он никогда не подавал руки ни одному из тех, кому сегодня оказана позорная привилегия присутствовать здесь.

Заимов мельком взглянул на портрет царя. Как зарница мелькнуло далекое, далекое: военный парад полка, которым он командовал, прошел с блеском, и царь сказал: «Ты, Заимов, возрождаешь славу болгарской армии». А он стоял взволнованный, преданно смотря в глаза монарху. «Боже, какой стыд!» — подумал он сейчас.

Воспоминание кольнуло сердце и мгновенно растаяло, но потом, когда шел суд, равнодушное, невзрачное лицо царя на портрете было перед глазами, и у него не раз возникало ощущение, что он говорил не суду, а царю, и судьи только потому равнодушны к его словам, что равнодушен к ним и висящий над ними царь.

В зал вошли и сели в заднем ряду три немца. Они были в штатском, но никому не нужно было объяснять, кто эти господа. Это было видно по тому, как они вошли, никого не замечая, как им молчаливо поклонились, господа из болгарской охранки. Одного из них Заимов узнал. Он присутствовал однажды на допросе и лицемерно возмущался, что болгарского генерала истязает какой-то мелкий функционер полиции.

Появился офицер из царской свиты. Качая бедрами, он прошел в первый ряд. Заимов знал этого красавчика с разболтанной балетной походкой. Среди дворцовых дам у него было прозвище «Сладенький».

И вдруг Заимов увидел, как в зал вошла и села на крайний стул у двери его Анна.

«Боже, зачем, зачем это?»

Все смотрели на нее. Она сидела, будто никого не видела, положила на колени сумочку, оправила платье, чисто женским осторожным жестом проверила, как лежат волосы, и только тогда подняла взгляд. Только на него.

Он сидел очень близко. Всего несколько шагов. Его глаза сказали ей: «Мне тяжело видеть тебя здесь. И тебе тоже будет тяжело. Зачем ты пришла?» Ее глаза ответили: «Милый мой, как же я могла не прийти? Ты же здесь один... совсем один... Я буду с тобой...»

В висках у него застучала кровь — часто и гулко. Он уже свыкся с мыслью, что в этой комнате все его враги. И, вдруг Анна! Она увидит его неравный бой с врагами. «Выдержишь ли, не сорвешься?» — спросил его взгляд. В ответ она чуть заметно кивнула, и на лице ее мелькнула тень нежной улыбки. И сразу стало спокойно. Он сказал ей: «Ты молодец, Анна, что пришла, ты унесешь отсюда правду о суде, которую все остальные будут прятать». Он не раз думал, что на суде его никто не поймет и даже не будет к этому стремиться. Это означало, что все трижды обдуманное, ставшее непроходящей болью его раненого сердца, прозвучит на суде не громче, чем его мысли в одиночной камере. Единственной шаткой надеждой оставался только протоколист суда.

А теперь здесь была она, Аня. И его услышат в Болгарии. Услышат.

Из двери позади судейского стола с грудой папок в руках вышел секретарь суда. Он разложил папки на столе тремя равными частями и, сказав что-то сидящему у двери коменданту, скрылся. Комендант одернул китель, пригладил пальцами усики и прокашлялся в кулак.

Напряженное сознание Заимова все это фиксировало цепко, не чисто автоматически. Так бывало на войне перед боем, когда он мог замечать, что у какого-то офицера плохо выбрито лицо, что на штабной карте кто-то оставил чернильное пятно, что не выспавшийся телефонист клюет носом в свой аппарат. Все это не имело для предстоящего боя серьезного значения и можно было бы это просто не заметить, но он был так уж устроен: он все замечал.

Дверь в судейскую комнату снова приоткрылась. Комендант вытянулся, выпятил грудь, но тут же несколько смущенно выпустил воздух. В зал вошел прокурор подполковник Николов. С папками в обеих руках, сутулясь и низко опустив голову, точно он стыдился чего-то, прокурор быстро прошел за свой столик напротив Заимова, сел и уткнулся в бумаги. Но Заимов знал, что этому господину стыд неведом, а сегодняшний суд для него, может быть, самое памятное торжество во всей его мутной карьере. Еще раньше, увидев его подпись под обвинительным заключением, Заимов огорчился — на суде придется вести бой с тупым и злобным человеком.

вернуться

17

Журин — условное имя Никифорова в антифашистской группе.

89
{"b":"234106","o":1}