ЛитМир - Электронная Библиотека

— Езжай, езжай! Не мог уж заночевать...

Викентий Иванович едва успел вскочить в тамбур. Состав двинулся вдогонку за пробежавшими раньше эшелонами.

Державин стоял на перроне, смотрел на красный огонек хвостового вагона, а когда он исчез в ночной тьме, повернулся и пошел в штаб. Там ждали его неотложные дела.

XIV

Все, о чем думалось и говорилось в штабных кабинетах, что обозначалось на топографических картах, передавалось в зашифрованных донесениях и приказах, все, что зрело и вынашивалось в мыслях военачальников, — все это хранилось в глубокой тайне. Но труднее утаить было то, что происходило на глазах многих людей. Слухи о непрерывно прибывавших войсках проникали и в забайкальские сопки.

Викентий Иванович, вернувшись из Читы, начал решительно пресекать разговоры о воинских эшелонах: граница есть граница. Водовоза Фиалку он строго предупредил, что, если тот будет болтать лишнее, его отстранят от занимаемой должности. Фиалка примолк, но слухи по-прежнему шли и шли. В середине июля бутугурцы прослышали и о монгольских эшелонах. Этот день оказался переломным в жизни Бутугурского гарнизона.

С утра, как обычно, автоматчики вышли в падь Урулюнгуй на занятия. Собирались медленно и неохотно. Семь человек отпросились в санчасть. Юртайкин выклянчил у замполита денек для подготовки к вечеру самодеятельности. Если сюда присовокупить «штатного дневального» Посохина да Цыбулю-младшего, уехавшего на слет поэтов, — не вышло на занятия ровным счетом десять человек! Такого в будыкинской роте еще не бывало.

Когда рота ушла, все освобожденные начали стекаться в опустевшую казарму. Первым делом стали делить пригоршню табаку, которую пожертвовал для общества получивший посылку Фиалка. Делили осмотрительно, чтоб досталось всем поровну. В роли раздатчика выступал сам Фиалка. Насыпав на клочки газетной бумаги ровные кучки табаку, он отвернулся к стене. Поликарп, дотрагиваясь до какой-нибудь кучки пальцем, вопрошал:

— Кому?

— Ахмерову! — кричал Фиалка.

— Кому?

— Рядовому сверхсрочной службы Посохину.

Разделив табачок, расселись на ступеньках и начали, в который уже раз, толковать, почему это в приказе о демобилизации говорится только о действующей армии. Все сошлись на одном: виноваты японцы. Кто же решится увольнять в запас забайкальцев и дальневосточников, если рядом война? Сколько она продлится — неизвестно. Может, год, а может, и пять. Японцы упорствуют, о капитуляции и думать не хотят. А осторожные союзники на рожон не лезут. Куда им спешить? Вот и сиди у моря, жди погоды. Фиалка хотел принести карту, чтобы взглянуть, за какие острова идут морские бои, но тут появился Сеня Юртайкин. А где Сеня, там серьезного разговора не жди — на пустяк сведет любое дело.

— Ты, Поликарп Агафонович, теперь домой можешь не спешить, — улыбнулся он, подсаживаясь к Посохину. — Твоя Матрена будет ждать тебя до скончания века, потому как влюблена в тебя до потери сознательности. А скажи, кто тебе помог? Я тебе помог. И ты обязан за это дело весь табак мне отдавать.

— Ладно, ладно, учту, — соглашается Поликарп. — Мне только узнать, что ты нацарапал моей благоверной. Я с тобой рассчитаюсь сполна.

Автоматчики заулыбались. Все знали, о чем идет речь. После того памятного письма, в котором Матрена грозилась избить своего супруга каленой кочергой, Поликарп все старался докопаться до причины ее гнева. И вдруг получил второе, нежданное письмо. А в том письме пахучие листочки мяты, богородской травы и тысяча поцелуев и прочих ласковых слов. Жена называла Поликарпа и ясным солнышком, и голубем сизокрылым. С ума баба спятила!

— Что я говорил? Что? — стрекотал Юртайкин. — Смекнула твоя супруга: мужики теперь на вес золота.

— Вот чертов балалаечник, — дивился Поликарп. — Разбередил-таки мою Матрену! Любовь вспомнила, бестия, на старости-то лет.

— Э-э, брат! Бабу понимать надо! — торжествовал довольный Юртайкин. — Обожди, не такие еще письма получать будешь!

Поликарп с виду сердился, а в душе был доволен. Непонятно только, какие силы заставили его Матрену придумывать столько нежных слов?

Сеня хотел выпросить у прижимистого Поликарпа табаку, но, глянув через порог, вдруг увидел прибывшего из Читы ротного поэта.

— О, вы поглядите, кто нас осчастливил! Как с неба свалился.

— Уж скажи: «Як Пылып з конопель», — отозвался сверху Илько Цыбуля.

Уставшего с дороги поэта усадили на крыльцо и начали расспрашивать, как он съездил, какие привез новости. Илько снял влажную измятую пилотку, отер со лба капельки пота.

— Есть, хлопцы, новости, и неплохие!

— Ясно! Поэма «В когтях судьбы» получила всеобщее одобрение! — попробовал угадать Сеня, испытывающе поглядев на Илька.

— Та шо там поэма. Трэба пысать другую поэму. Судя по всему, хлопцы, судьба нас хоче выпустыть из своих когтэй.

— Как прикажете вас понимать? — осведомился Юртайкин.

Илько предусмотрительно поглядел по сторонам, таинственно прошептал:

— Мы, кажется, будем воевать...

Все сразу притихли.

— Дорога забита эшелонами с войсками и танками.

Юртайкин понимающе присвистнул.

— А я что говорил! — обрадовался Фиалка.

— Только, хлопцы, военная тайна, никому... — предупредил Илько.

— Сам-то видел? — спросил Посохин.

— Конечно. Знали бы вы, шо творылось сегодня у станции!

Илько еще раз поглядел вправо, влево и стал рассказывать, что видел сегодня утром на этой станции.

— Неужели грянет?

— А почему бы нет?

— Все может быть, — загомонили солдаты.

— Чуе мое сердце, должны мы вырваться из когтэй судьбы, — с уверенностью произнес Илько. — И прийдется, хлопцы, перековываться нам на вси четыре копыта. Поверьте моему слову.

Привезенная новость одних обрадовала, другие отнеслись к ней скептически.

— Хе, милок! Такими новостями Фиалка нас каждый день потчует, — пробурчал Посохин и меланхолично махнул рукой.

— То ли будет, то ли нет, то ли дождик, то ли снег, — прострекотал Сеня и вдруг спросил: — Уважаемый поэт, а где же ваша сумка с виршами?

— Вирши сдал в редакцию, — доложил Илько, — а торбу променял одному дружку вот на эту вещицу. — Илько вынул из кармана небольшую книжицу, показал ее солдатам. — Это мий любымый дальневосточный поэт Петро Комаров. Хочу перевесты его на украинский язык.

— Оно, конечно, если сам не можешь, переводи хоть чужие, — съязвил Юртайкин.

— Вот як вин пыше про Дальний Восток. — Илько раскрыл томик, с удовольствием прочел:

Азиатской волной Амура,
Криком зверя во мгле ночной,
Потайною тропою маньчжура
Ты пугал меня, край лесной.

Стихи бутугурцам понравились, но их сегодня занимало больше другое: будет ли на Востоке война? Прикидывали и так и этак, но к определенному выводу прийти не могли. Поскольку вопрос был не ясен, Сеня решил, как обычно, повеселить публику.

— Граждане бутугурцы! — обратился он к присутствующим. — У меня зародилось подозрение, что сумку у нашего Илька отрезал в дороге вор.

— Зачем вору стихи? — усомнился Фиалка.

— Дело не в этом, — отмахнулся от него Сеня. — Главное другое. Вы представьте, в какое трудное положение попал наш Илько, когда вышел на трибуну читать стихи. Хватился — а сумки при нем нет. Что делать? Разрешите, товарищи, продемонстрировать, как все это конкретно происходило?

— Давай, трави!

Сеня поставил в дверях тумбочку, оперся на нее руками, как на трибуну, приподняв кверху свой курносый, усыпанный веснушками носик.

— Товарыщи громодяны! — начал он, копируя голос Илька. — В ту ответственную хвылину, колы я ихав на слет, якысь куркуль, задумав нанести удар в спину забайкальской поэзии, одризав у мэнэ сумку с виршами. Плачьте и скорбите, даурские сопки! — простонал горько Сеня, низко опустив голову. Потом он встрепенулся, решительно вскинул кверху сжатый кулак: — Но мы, хлопци, не будемо хныкать. Отвечая на происки врага, я ще напышу три торбыны!

23
{"b":"234110","o":1}