ЛитМир - Электронная Библиотека

Занесенный муссоном ливень шумел за стеной хижины, по крошечному оконцу ползли струйки дождя. Вода сочилась сквозь крышу, стекала по стене, а «красный поп» все рассказывал о своей жизни. На серой корявой пещерной стене двигалась огромная кудлатая тень от его головы. Вот она на минуту замерла, потом снова зашевелилась, метнулась в сторону...

— Знаете ли вы, господа, что такое ностальгия? — спросил отец Варсонофий. — О, вы не испытывали этой болезни... Это тоска по родине. Злая тоска... Она убивает человека. И нет от нее никаких лекарств. Вам этого не понять. — Он задумался, налил в банку ханшина, но пить не стал. — Родина — она все равно что здоровье: покуда есть — мы не ценим. Скорбим тогда, когда теряем. Ох, как скорбим! — с надрывом произнес он, низко опустив голову. — Я проклинаю тот час, когда решился на безумный шаг, и теперь каждый год в день своего грехопадения я бреду с посохом на север, поднимаюсь на Атаманскую сопку поглядеть на Россию, попросить у нее прощения.

Автоматчики переглянулись. Так вот где всплыла тайна Атаманской сопки!

Отец Варсонофий хлебнул ханшина, потянул ворот рясы, точно ему было душно, и, тяжело вздохнув, продолжал:

— Исповедуюсь и причащаюсь, как истинный христианин. Да, да! Теперь я все понял и все испытал. Ох, как хорошо узнал! Можно обидеться на соседа, на друга, на женщину, которая тебе изменила, покинуть свой дом. Но нельзя гневить землю, на которой родился. Нельзя! Как жестоко мстит за это судьба! Мне отмщение и аз воздам...

— Но как же вы очутились в этой пещере? — спросил Викентий Иванович, оглядывая мокрые стены, освещенные тусклым светом фонаря.

— Враги мои всякий день ищут поглотить меня, ибо много восстающих на меня, — ответил старик. Потом спросил: — Вам не нравится мое жилище? Для бездомного изгоя — это роскошно! Я царь, я раб, я червь, я бог!

Отец Варсонофий помолчал и стал рассказывать, как очутился в этой пещере. 9 августа он узнал, что Россия двинулась на японцев, и бросил на городской площади клич — помогать русским крушить армию Ямады. Его хотели казнить. Но верующие укрыли его здесь.

— Теперь вы можете менять свою дислокацию, — посоветовал Викентий Иванович. — Судзуки у нас в плену.

— Вот оно как! Русское воинство спасает своего блудного сына! Любопытно, кто командует вашими полками, если не тайна?

— Мы прилетели с генералом Державиным.

— Державиным? — Старик выпрямился, насторожился. — Кто он? Не из бывших ли унтеров?

— Батареей командовал в гражданскую на Амуре.

— Вишь ты как! Да, дела. Теперь генералом, значит... — Поп насупился, помолчал. — Кому что на роду написано. И у меня были планы. Начать бы жизнь сызнова... Не так бы я прожил, не так... Вы советуете менять дислокацию. А зачем? Не все ли равно, где подыхать — в Мукдене или в этой пещере. Жизнь прошла ни за понюх табаку. Вот взглянуть бы хоть раз на Россию! Какая она? Вижу чертог Спасов украшенный и стыжусь, что одежды не имею, чтобы войти в него.

Старик на минуту притих, прислушался к шуму дождя. С потолка стекали капли воды, падали на стол, на жестяную кружку и огурцы, брызги летели на стекло фонаря.

— Мне часто вспоминается спектакль, который я смотрел в молодости в Питере, — заговорил священник после минутного молчания. — По сцене ходил несчастный человек и говорил самому себе: пройдет дождь, и все в природе освежится. Только меня не освежит гроза... А впрочем, нужно ли это? — Он тряхнул головой и заговорил громче: — Не в этом суть. Главное, вы пришли на маньчжурские поля. «Ныне отпущаеши, владыка, раба твоего», — говорил святый Семион, увидев младенца. Да, да. Теперь я могу умереть спокойно!..

Поздно ночью автоматчики вышли из хижины отца Варсонофия. Шумели деревья, по-прежнему лил дождь — без грома и молний. В стороне чернела высокая монастырская стена. Пещеру мигом поглотила сырая темень. Светилось лишь маленькое желтое оконце. Из него, словно из-под земли, доносился невеселый голос:

Молись, кунак, в стране чужо-о-о-ой...

Хлестнула набежавшая дождевая волна, залила песню.

X

Десантный батальон расположился в японских казармах и вторые сутки контролировал жизнь Мукдена. Солдаты охраняли банки, мосты, аэродром, железнодорожный вокзал, разбросанные по всему городу склады. Отдыхать приходилось урывками, заботы и тревоги лишали их сна.

С нетерпением десантники ждали прихода своих танков.

Вечером в казарме услышали глухой артиллерийский выстрел. За ним второй, третий...

— Приготовиться к отражению атаки! — скомандовал Драгунский и выбежал из казармы.

«Что же это значит? — тревожно подумал он, надевая каску. — Откатываются остатки разбитых японских частей? Или напали бандиты?»

Город насторожился: опустились железные жалюзи на дверях и окнах магазинов, исчезли сновавшие по улицам рикши, люди попрятались в домах и подвалах.

Медленно тянулись минуты ожидания. И вдруг раздался колокольный звон, а потом — глухой гул. Он нарастал, усиливался, и вот уже отчетливо прорезался рев танковых моторов, лязг гусениц, и на улицах разом заклокотало все, что пряталось, таилось.

— Наши танки! — закричал Драгунский. — Я по голосу чую!

Автоматчики побежали к перекрестку. Пестрая толпа китайцев заполнила тротуары, поползла на мостовую.

— Вансуй! Вансуй![31] — неслось от площади.

— Шанго!

Десантники выбежали на площадь и увидели идущие по мостовой тридцатьчетверки. Танки шли с открытыми люками, на броне сидели чумазые десантники, а вокруг — на тротуарах, у края мостовой — гудела разноцветная толпа китайцев с красно-синими флажками, голубыми, розовыми и желтыми шарами, пышными букетами хризантем.

— Шанго! Шанго!

Передний танк остановился. Соскочивший с брони десантник подхватил двух китайчат в соломенных шляпах и посадил их на машину. Подбежавшие к танку китайцы повесили на ствол пушки красное полотнище, испещренное иероглифами. Танк тронулся дальше, китайчата прижались от испуга к башне, но потом осмелели, стали размахивать своими широкополыми шляпами.

Людской поток на тротуарах становился все гуще. Он уже расползался по мостовой, и дорога для танков становилась все у́же и у́же. На броню летели букеты цветов, гирлянды разноцветных флажков свисали со стволов пушек.

На перекрестке тридцатьчетверки повернули к военному городку.

Бухарбай, глядя из-под ладони, силился узнать хоть одного десантника, но на броне сидели все незнакомые.

— Это чье хозяйство? — спросил он.

— Мы жилинцы! — ответили с танка.

Вслед за последней машиной двинулась процессия с чучелом дракона, похожего на огромную ящерицу. Дракон метался над головами, догонял и никак не мог схватить красный шар, привязанный к бамбуковой палке. Размахивая палкой, дракона дразнил стоявший на танке проворный, загорелый до черноты китайчонок. Шар то оказывался у самой пасти дракона, то снова ускользал в сторону.

— Вот потеха!

— Видит око, да зуб неймет, — смеялись автоматчики.

Танки по-одному въезжали во двор, выстраивались в ряд вдоль казарм. Народ толпился на прилегающей к военному городку улице. В неровном свете факелов мелькали сине-красные флажки, приветственно поднятые руки, а над людским муравейником все носился в безуспешной погоне за красным шаром зубастый дракон.

— Хао, хао! Шанго! — гудело над бурлившей толпой.

Державин, приняв рапорт Жилина, сказал:

— Будем считать, что операция завершена. Обогнал-таки Волобоя, безбожник!

— Где же я его обогнал, товарищ генерал, если его десантники еще вчера Мукден захватили, — ответил комбриг.

У военного городка толпа разливалась все шире. Китайцы запрудили всю улицу. Чтобы лучше увидеть танкистов, залезали на заборы, на крыши домов. На фонарных столбах развевались сине-красные флаги.

Среди китайцев — вернувшиеся из наряда автоматчики из воздушного десанта. Теперь их место на постах заняли жилинцы. Наконец-то пришла подмога бутугурским десантникам. Им разрешили отоспаться за все дни. Только как уснешь, если на улицах такой праздник!

вернуться

31

Десять тысяч лет жизни (кит.).

80
{"b":"234110","o":1}