ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Да, в два раза. У того типа в зеленой рубашке открылась шестерка червей, но я знала, что побью ее. Ему следовало призадуматься, когда я поставила две тысячи, но он решил, что у меня шестерки и десятки. После этого он увеличивал ставки на пятьсот фунтов, заставляя меня делать то же. Если бы я увеличила ставку после того, как у меня открылась вторая шестерка, он бы насторожился. Он мог бы догадаться, что я блефую, но не догадался. Он решил, что у меня две пары при одном сингле, а на самом деле у нас обоих были реальные шансы остаться с носом.

– Но неравные шансы?

– Очень неравные. Трудно в одиночку пробиваться к победе.

– Но тебе это удается.

– Конечно.

– И люди проигрывают, несмотря на высокие шансы?

Задумавшись, она взяла свой стакан.

– Только не я.

Гинсберг рассмеялся. Она поставила стакан, не сделав глотка.

– Игра шла так, как я ее описала. Шансы есть шансы, и игорный дом должен считаться с ними. К тому же, Гинсберг, ты забываешь, кто я. Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Задумай слово, – сказала она, – место и имя. Сосредоточься на них. – Она отвернулась к стене и через несколько секунд сказала: – Жарко. Санта-Фе. Сюзн. – Она повернулась: – К чему относится слово «жарко»?

– К Христу, – сказал он тихо. – К Иисусу Христу.

– Пойми меня правильно. Я люблю покер. Люблю подсчитывать шансы. Мне интересно, как это делают другие. Никто никогда не думает о проигрыше. Я не могу точно сказать, о чем – по минутам – думают люди. Мысль непостоянна и быстротечна. Но в мозгу каждого есть образ, один самый важный, доминирующий образ, разгадать который для меня не составляет труда. Мой противник думал о своей секретной карте. Это естественно. Любой на его месте думал бы о том же. Он настолько сосредоточенно думал о ней, что передо мной то и дело, как на экране, всплывала трефовая восьмерка.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Пола молчала, словно давая ему время признать то, что он уже и так знал с момента шока, пережитого им в аэропорте.

– Поэтому, Гинсберг, – сказала Пола тихо, – мне не нужно было обчищать их. Извини.

Он ничего не ответил. У него ныло плечо, поэтому он снял пиджак, расстегнул рубашку и спустил ее с правой стороны. На ключице виднелся темный кровоподтек, который слегка припух. Он осторожно ощупал его.

– Болит? – Она приблизилась к нему, накрыла ладонью его руку и провела холодным пальцем по ушибу.

– Болит. Не обращай внимания. Мне кажется, что он задел нерв, поэтому сначала плечо онемело, потеряло чувствительность. Теперь отошло.

Пола снова отодвинулась в свой угол, чтобы лучше рассмотреть его.

– Ну им и досталось. А ты, оказывается, мастер драться. Тебя этому специально учили?

– Этому учат всех в обязательном порядке.

– Ты покалечил их. Одному даже кисть сломал.

Гинсберг вспомнил момент, когда они с Полой направились к машине, оставив тех двоих лежать на мостовой. Она шла за ним, и он бросил ей, не оглядываясь: «Машину поведешь ты». Не услышав шагов, он обернулся, держа руку в кармане, где лежали ключи от машины. Пола стояла, почти касаясь носками туфель головы человека со сломанной рукой, и с любопытством разглядывала его. Она как будто что-то искала. Хотя Пола стояла неподвижно, у Гинсберга было ощущение, что он присутствует при обыске. Прежде чем отойти, она осторожно подсунула носок туфли под покалеченную руку и слегка сдвинула ее с тем зачарованным отвращением, с каким люди сталкивают в канаву дохлую кошку.

Поскольку Пит ничего не ответил, она сказала:

– Ты ему и пальцы сломал.

Он заметил, как она просунула руку под блузку и положила ее себе на грудь.

Ему не надо было переводить этот грациозный жест, поскольку он знал, чего она хочет.

Он стал натягивать рубашку на плечо, но она наклонилась и остановила его руку. Она нагнулась и нежно поцеловала ушибленное место, потом выпрямилась и серьезно посмотрела на него.

– Пойдем со мной, Гинсберг. Мой вечер еще не закончен. В маленькой комнате с темным слуховым окном Пола, стоя перед ним, разделась. Синий шелк скатился с нее, как водяной поток, образовав у ног замерзшую волну. Пит снял рубашку и расстегнул пряжку ремня. Голая, она подошла к нему. Он сделал движение, чтобы обнять ее, но она удержала его руку.

– Еще не сейчас.

Она схватила пряжку и вытащила ремень из брюк, после чего протянула его Гинсбергу.

– Ты знаешь, чего я хочу. – И она действительно хотела этого. Он скомандовал:

– К стене. – У него перехватило дыхание, слова застряли в горле. Она покорно подчинилась: подняла руки и прижала их ладонями к белому пластику, распластавшись, как громила, вытащенный из машины полицейскими.

Не задумываясь над тем, что он делает, Гинсберг отвел назад руку и со всего маху ударил ее ниже спины. Ремень, извиваясь, как змея, хлестнул ее по ягодицам. Гинсберг ждал. На коже проступила красная полоса, ужаснувшая его своим неожиданным появлением.

Когда ремень врезался в кожу, она охнула, не глядя, ощупала то место, куда пришелся удар, словно читала шрифтом Брайля[11], потом снова подняла руки, вздохнула и прижалась щекой к стене. Он видел, как она закрыла глаза. Она немного расставила ноги и выгнула спину, будто удерживая что-то очень тяжелое, и пьяным голосом произнесла:

– Если я скажу «хватит», не останавливайся.

* * *

Герни лежа смотрел, как плясали на потолке водяные блики. Уже светало, а он так и не сомкнул глаз. Ему казалось, что комнату накрыло высокой волной и он погрузился в воду. Он думал о Джордже Бакройде и о том, куда его завела их дружба.

– Ты сам понимаешь, что использовал его, – накануне вечером сказала ему Рейчел. – Это несправедливо.

Она ошибалась. Он мучился, переживал, чувствуя свое бессилие и понимая, что слова Бакройда «отныне будете действовать сами, на свой страх и риск» относились к каждому из них. Но он твердо знал, что снова, в подобной ситуации, поступил бы точно так же, используя любую возможность и любого человека. Справедливо. Что такое справедливо?

Его охватила жажда деятельности. По тому, как обстояли дела, он до конца так и не понял, что же произошло. Конечно, то, что сообщил ему Артур, было сенсацией, настоящей бомбой, но он старался не думать о тех огромных возможностях, которые давало ему владение этой секретной информацией. Она будет служить ему надежной защитой, настоящей броней. Необходимость получить ее вынудила Герни прижать Медоуза и отправить Бакройда в плавание к неведомому берегу. Он прекрасно знал, что понять, в каком направлении будут использоваться способности юноши, означает возможность предвидеть следующие шаги противника и выявить его самые уязвимые места.

Слишком многое в этом деле оставалось неясным, например исчезновение Паскини. Герни вполне допускал, что его, как и Кэролайн, убили, потому что живой он представлял для них слишком большую опасность, но доказательств этому не было. Герни чувствовал, что не его агрессивные действия служили тайной пружиной, которая дала толчок событиям, нараставшим теперь как снежный ком. Отныне весь процесс направлялся какой-то другой силой, что, скорее всего, указывало на присутствие дублера, о котором они говорили с Бакройдом.

Интуиция подсказывала ему, что следовало торопиться, и при мысли об этом он холодел. Информация, сообщенная Медоузом, и необходимость спешить угнетали Герни. Схватка, в которую он вступил, практически перестала быть частным делом. Но он не представлял себе, каковы истинные ставки в этой крупной игре: ведь Медоуз мог и умолчать кое о чем – либо по незнанию, либо из осторожности.

Герни догадывался, в чем была их слабость, но, чтобы просчитать их следующие шаги, ему требовалась более полная информация. Дурные предчувствия не оставляли его, подсказывая, что начать действовать придется именно ему, и здесь не обойдется без того, чтобы раздразнить их и вызвать огонь на себя, что, естественно, сопряжено с немалым риском. Поэтому он купил оружие.

вернуться

11

Рельефно-точечный шрифт для письма и чтения слепых, разработанный французским тифлопедагогом Луи Брайлем (1809-1852).

56
{"b":"234121","o":1}