ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

На баяне учился играть высокий красивый подросток — Толька Рогов. Виктор угрюмо наблюдал, как Рогов осторожно вынимал баян из футляра, садился на низкую табуретку на своем обычном месте у окна, пододвигал к себе самодельный пюпитр, и раздвигал мехи. Пять дней он разучивал один марш, и это выводило Виктора из себя. Он уже не мог слушать неуверенных, робких звуков и рад был сбежать из клуба. Но куда?

Единственным местом, где Виктору удавалось иногда бросить два-три слова о «житухе на воле» и «веселой жизни на хазах», было весьма прозаическое зданьице, к которому вела расчищенная от снега дорожка. Здание это было сколочено из теса, имело четыре вытяжных трубы, и даже в самые сильные морозы здесь остро пахло хлоркой. Все это совсем не располагало к длительным беседам. Там отовсюду дуло, и никто в нем больше, чем нужно, не задерживался.

После двух-трех неудачных попыток Виктор решил все-таки отыскать в зоне подходящее местечко. Территория колонии была разделена на две части: зона девочек, которую называли «Южной стороной», и зона мальчиков — «Северная сторона». В «Северной» размещались производственные цехи, столовая, пекарня и небольшое строение, где раньше была инструменталка. На «Южной стороне» находились клуб, баня, контора и два жилых барака для девочек. Территории перегораживал забор с проходными вахтами, где дежурили вольнонаемные вахтеры.

Цепкий взгляд Виктора остановился на бывшей инструменталке. Недавно ее отремонтировали, поставили временную печь, и плотник Григорий Григорьевич занялся изготовлением рам для парников. Здесь Виктор и надумал устроить встречу с «правильными» пацанами. Таких было не очень-то много. Виктор решил сначала «прощупать» первых попавшихся — так, на всякий случай. Чем они дышат, эти «перекованные»?

Пробраться в мастерскую было не так-то просто. Виктору помог счастливый случай: вчера Григорий Григорьевич, заметив находящегося поблизости Виктора, попросил его помочь перетащить пару досок. Готовность парня расположила плотника к разговорам по поводу «веселого ремесла мастера деревянных дел», каким считал себя Григорий Григорьевич. Витька задержался в мастерской, помогая плотнику в его работе. А когда уже совсем стемнело, и Григорий Григорьевич закрыл мастерскую на замок, выкрасть у него из кармана ключ было для Виктора пустяковым делом. Но рано утром надо было подбросить ключ к дверям, — мол, потеряли вчера, Григорий Григорьевич. Таким образом, в распоряжении «уполномоченного» воров имелся один-единственный вечер.

Сидя в мастерской и ожидая прихода пацанов, Витька Волков испытывал такое же чувство томительного ожидания, как перед вызовом на очередной допрос к следователю. Черт их знает, придут они или не придут, эти «перекованные»… А в том, что ребята были «перекованные», Виктор почти убедился. И столько было потрачено сил и энергии на организацию этой встречи, столько сомнений и столько надежд терзали немудрящий умишко «уполномоченного», что только за одно это он должен был заслужить уважение воров и одобрение Ленчика Румына.

Но они ничего не знали о его стараниях, как и вообще никто из них, кроме парня со шрамом, успевшего забыть и разговор с Виктором и свое «поручение», ничего не знал о существовании Виктора Волкова. Не знал и не вспоминал его и случайный прохожий в лесу. А сам Витька не знал того, что происходит сейчас среди воров, находящихся в Энском исправительно-трудовом лагере. Не до Виктора было главарям и «авторитетным ворам», не до «сигнала», которого так напряженно ждал Витька. Не получилась у них и задуманная «заварушка». Пошумели они, покричали, побросались громкими словами и угрозами, порвали на себе пару рубах, да и притихли. «Не с того козыря пошел Румын, — сказал капитан Белоненко, — и будет он крепко бит». А Виктор Волков все ждал того козырного туза, с которого он должен был сделать первый ход в детской колонии.

Пока пацаны не шли, он изнывал от ожидания и неизвестности. Он даже плохо представлял себе, о чем будет говорить с колонистами. Письмо Румына содержало в себе главным образом угрозы и проклятья в адрес начальства и призывы «объединиться». А как объединиться — об этом Румын ничего не писал. Все это вселяло в душу Виктора сомнения и нерешительность.

В широкое, низкое окно мастерской падал яркий свет пуны. После метели наступили тихие, морозные ночи. Снегоочиститель прошел по всей ветке, и теплушка снова стала останавливаться у колонии. В клуб привезли новую кинокартину; звено лесорубов опять собиралось выйти в лес; Миша Черных уже наметил день, когда можно будет поехать за сеном; в спальне мальчиков горячо обсуждался вопрос о предполагаемой облаве на волков. Все были чем-то заняты, что-то делали, о чем-то спорили. Один Виктор слонялся по зоне, в поисках местечка для беседы. И вот он сидит сейчас, ждет прихода пацанов и срывает свою злость на Петьке Грибове.

Под окном скрипнул снег. Темная тень легла на пол. Петька вздрогнул. Напружинился и сжался Волков. А вдруг дежурный? А вдруг кто-нибудь из ребят сказал капитану?

Виктор бесшумно вскочил, прыжком бросился к двери и прижался к стене. «В случае чего — махну сразу. Ищи свищи тогда, кто был… А Петька пусть сам как знает…».

Дверь осторожно открыли. В мастерскую вошли двое ребят. Один из них ругнулся:

— Хрен его знает, зачем мы ему понадобились?

Виктор вздохнул свободнее: это были Генка и Ленька.

— Чего прохлаждаетесь? Закрывайте дверь! — Виктор вышел на середину. — Давайте садитесь на чем стоите, да поживее!

— Зачем звал? — спросил Генка, подозрительно оглядывая мастерскую.

— Опаздываете? — сквозь зубы проговорил Волков, не зная, с чего начать разговор.

В эту минуту дверь снова открылась, и вошел Коля Куклин.

— Только тебя и ждем, — Виктор кивнул на других ребят. — Где болтался?

— Мне только и делов, что к тебе на свиданки бегать, — огрызнулся Куклин, — давай говори, зачем звал. Мне на трактор пора.

«Черт его знает, еще сбежит…» — подумал Виктор и изменил тон:

— Ладно, успеешь… На верстак не садись, еще увидят в окно.

Он сморщил лоб, сплюнул и начал рассказывать о письме Румына.

— Значит, так: всех по шеям! — старался он вспомнить хотя бы приблизительно содержание этого послания. — Какой это порядок, чтоб жиганы вкалывали и норму давали?.. А письмо с фронта — это липа, — вспомнил он самое важное, что было в записке Румына. — Сами начальники его написали, сами про Дикаря придумали.

Он шелестел бумажкой, подносил ее к окну, чтобы прочитать, но за несколько дней носки в кармане строчки стерлись, и ничего нельзя было разобрать.

Коля Куклин рассмеялся:

— Это ты затем нас звал? — и встал с краешка верстака. — Трепло ты, Рыжий, вот что я тебе скажу. Некогда мне твои сказки слушать. Я пошел.

— Да ты, Кукла, погоди, погоди, — заторопился Виктор. — Я еще не все сказал. Ну, так вот, значит, должны мы, жиганы, первое дело в мастерские не ходить.

— А это — видел? — Куклин сунул к носу Виктора сложенный кукиш. — На работу не ходить? Так куда ж, по-твоему, тогда ходить? В изолятор садиться?

Черноглазый, шустрый Ленька насмешливо взглянул на Виктора и сказал скороговоркой:

— Пусть сам садится, а мне сегодня новый станок дали, я на нем сто десять дал.

Куклин застегнул телогрейку и поплотнее натянул шапку на уши.

— Мне до конца срока полгода осталось. Меня начальник в ФЗО устроит.

Виктор ехидно улыбнулся:

— А зачем ты тогда с ФЗО сбежал, если там так сладко? Что по карманам стал шарить, а не вкалывать?

— Ну и сбежал, — спокойно ответил Куклин. — Потому что такого же дурака, как ты, послушался. А больше не сбегу. Война скоро кончится, в ФЗО будут кормить от пуза, хлеба бери сколь хочешь, хоть килограмм.

— Значит, от голода сбежал? — все больше отклоняясь от первоначального плана беседы, спросил Виктор.

— От дурости своей сбежал. Чего пристаешь? — Куклин повернулся к двери.

— Ты куда?!

— На кудыкину гору. Отвяжись, зараза, пока я к начальнику не пошел.

62
{"b":"234125","o":1}