ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Объезжая воронки, машина ползет по дороге сквозь поле сражения. Рядом с Фрицем молодые солдаты потрясены и молчат, наблюдая, как русские стаскивают в воронки убитых немецких солдат. От усталости и однообразия бесцеремонно творят свое дело могильщики, не заботясь, в каких позах трупы засыпаны будут землей.

А вот ремонтники русские уже развернули мастерские на колесах и восстанавливают все, что можно оживить в условиях походных, в том числе и трофейную технику.

— А гордость Германии, наши лучшие танки, переплавят на русскую сталь! — слабым голосом Фриц сокрушается, старается для немцев молодых, передать им свое состояние. — Как это больно видеть и сознавать! Теперь уж многие поймут, что на полях под Орлом и Курском была убита последняя надежда немцев на победу в этой войне…

Поникшие немцы молчать продолжают, не отрывая глаз от застывшей картины, где дней несколько тому назад махины стальные убивали друг друга яростно.

Но вот машина остановилась, и молодой шофер, еще мальчишка, из кабины выпорхнул и, на бегу пилотку поправляя на голове, наголо остриженной, к ремонтникам помчался.

«Вот сейчас бы ударить по этим иванам-ремонтникам бризантным снарядом!» — с горькой обидой и злостью от своего бессилия, зашевелился во Фрице артиллерист. Он знал хорошо свое дело. И сколько было боев, где он этот снаряд применял! Но первый бой, скорей похожий на убийство безответное, запомнился ему, наверно, потому, что до коликов пришлось смеяться! Его накануне взяли из пехоты и, по-фронтовому быстро, показали, что надо и чего не надо делать у орудия. И потому он все еще подвержен был восторгу, видя убийственную мощь артиллерийского огня.

То было в 41-ом, в июне, когда остатки разбитых дивизий Красной Армии вырывались из окружения. Русские бежали к лесу по открытому полю, а его орудие из засады било по ним бризантными снарядами. От души тогда смеялись немцы, наблюдая в бинокль, как падают и кувыркаются русские и корчатся в конвульсиях, пораженные разрывами у них над головами…

«Да, в первые дни войны мы могли себе позволить подобные выходки для смеха. Но потом боевое везение стало нас покидать все чаще… И мы сначала понять не могли, что это возмездие идет за нами…»

Мальчишка-шофер от ремонтников вернулся, восторгаясь трофейным пистолетом. И так, и этак вертел его в руках и наконец в траву куда-то выстрелил несколько раз перед тем, как четвертым по счету в кабину вскочить.

«Walther P38, калибра 9 миллиметров», — узнал он пистолет, что мальчишка-шофер добыл для забавы. И уточнил машинально:

— 8 патронов, прицельная дальность 50 метров. Такой самый был у меня до ранения. Лучший пистолет войны, если не считать русского «ТТ».

Объезжая воронки, машина куда-то все ехала, удаляясь от поля невиданной битвы. Несмотря на ухабы, Фриц пытался дремать.

И вот неожиданно, только сейчас, осознал, что эта машина не просто идет к своей цели, она увозит его из войны!

И такая тоска навалилась по тому, безвозвратно утраченному! Жестокому! Беспощадному! Но по своему родному, армейскому миру, в котором варился он почти пять лет!..

«Фрица Мюллера вспомнят еще!» — подумал он о себе со значением. И гордость почувствовал, и осознал, какого солдата матерого в его лице германский вермахт потерял.

А проезжая останки обуглено-черных строений какой-то деревни, подумал безрадостно: «Русские меня заставят жить, чтобы на каторжных работах до смерти уморить!»

И надежда затеплилась: если выживет в русском плену, то уж точно увидит Фатерланд!

«Бабуля, а сколько на небе богов?»

— Бабуля, а Иисуса Христоса…

— Не Иисуса Христоса, а Иисуса Христа.

— Ну, Иисуса Христа кто распинал? Фашисты?

— Не фашисты, а тож супостаты подлейшие… Царь Ирод и слуги его. А Пилат все сидел и глядел.

— А почему «Пилат» ты говоришь? Надо «пират» говорить, — поправляет бабушку Валерик.

А бабушка на это улыбается:

— Пират — это разбойник, а Пилат — это имя начальника воинского.

— Бабуля, а Иисуса Христа они как распинали? Прибивали гвоздями? Прямо в руки и ноги? Как Витю Кононова немцы?

— Так, внучек, так. Но партизана Кононова Витю на земле распяли. К земле пригвоздили штыками. И в рот ему кол забили, чтоб палачей своих немецких не пугал батюшкой Сталиным.

— А Иисусу Христу тоже забили кол?

— Нет, внучек ты мой, не забили. Бог-отец приказал одной мухе, чтобы села на лоб Иисусу Христу. Она так и села, а палач муху принял за шляпку гвоздя и не стал туда гвоздь забивать.

— Муха та молодец! А зачем тогда мы убиваем липучками мух?

— Дак теперь уже мухи не те! То были библейские мухи, старинные, — с почтением к мухам библейским бабушка пальчик вверх заостряет и со значением продолжает: — Больше наших были те мухи. Гораздо больше!..

— Бабуля, а сколько на небе Богов?

— Бог на свете один, внучек ты мой, — ласково бабушка Настя внушает и по головке Валерика гладит.

— Совсем-совсем один?

— Да, совсем один. Бог единый для всех, только в трех ипостасях: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святый!

Три ипостаси понял он как три нарядные одежды Бога и разъяснений не потребовал. Но мучило другое:

— А какому Богу тогда молится Фриц? Немецкому?

— Я же сказала, что Господь один! Один для всех! — терпеливо внушает бабушка.

— И для немцев, и для русских?

— Для всех!

— Ты с ним по-русски говоришь, Фриц по-немецки, а кто-то по-кадетски, и всех Он понимает?

— И всех Он понимает, потому что Он — Бог!

— А где ж Он учился этому?

— Зачем же учиться Ему, если Он Бог! — терпение теряет бабушка. — Заведешь ты меня во грех! Угомонись, дитенок!

— Всех Он понимает!.. — не соглашается с бабушкой Валерик. — А что ж Он немцам разрешал нашу станцию бомбить и наш город! Сколько они наших поубивали! А сколько поумирало ленинградских детей из детского сада, что домой не успели уехать, когда немцы пришли! Немцы из них высасывали кровь для фрицевских летчиков. Остался только Моцарт да Семка с Акробатом, которые в госпитале выступали. А девчоночки маленькие все поумирали.

Насупившись, бабушка Настя молчит и с особым пристрастием в мешке с лоскутами копается.

— А немец летел нашу станцию бомбить и молился, чтоб наши зенитки промазали и его самолет не сбили.

И девушки наши, зенитчицы, что в доме Сиволобихи стояли, тоже Богу молились: «Господи, помоги нам немца «фашицкого» сбить! Не дай ему станцию разбомбить! Тут эшелоны стоят на фронт и раненых поезд». Вот что делать Богу, когда все Его просят с разных сторон?

Бабушка Настя безмолвствует.

— А продавщица пивная в Голубом Дунае, когда мужики затолпятся вокруг, после бани, кричит: «У меня ж не двадцать рук! Что мне теперь — разорваться прикажете!»

А дядя Сережа-труба, что из духового оркестра, говорит: «Она специально так пыжится, чтоб мы кружки брали с недоливом под пеной».

А может, богов на небе несколько, да ты не знаешь, бабуля?

К Валеркиному удивлению, бабушка продолжает молчать. И это его укрепляет в правильности созревшего вывода:

— Один Бог немцам помогает, другой Бог — нашим, а тот Бог — американцам…

— Не дури ты мне голову, дитенок, — негромко, но твердо, без тени сомнения, бабушка наставляет. — Бог как был один для всех, так Он один и остается! Сколько б таких мудрецов, как ты, на свет ни появлялось!

— А почему тогда немцы с русскими воюют, если Бог у них один? Не разрешил бы — и все!

— Ну, дак люди — что дети неслухмыные. Шкодят и шкодят. Что немцы твои, что не немцы. И видно, зло накопилось великое, — бабушка Настя вздыхает, постепенно успокаиваясь. — И у нас накопилось, и у немцев. Как гроза! Собиралось до кучи все черное, собиралось да и грянуло! И грянуло так, что грозе той, войне — самой сделалось страшно! Вот оно, горе какое, внучек ты мой. Непотребное люди творят и думают: все, мол, простится. А Господь разумеет по-своему. И по-своему шлет наказание.

38
{"b":"234147","o":1}