ЛитМир - Электронная Библиотека

Песен о летчиках, к сожалению, пока что очень и очень мало. Авиация развивалась так стремительно, что поэты и композиторы далеко отстали от недоступных для них скоростей и высот.

А мы и здесь нашли выход: сложили песню сами. Слова написали сообща, а музыку подобрал на баяне Зубарев.

Запевал обычно старший техник-лейтенант Рябков.

Мы самые обычные ребята, Веселые и верные друзья, Но нас недаром гвардией крылатой Давно зовет армейская семья…

Николай аккомпанировал. Мы дружно подхватывали припев:

Клубятся тучи Чернее сажи, Бьют стрелы молний Вдоль фюзеляжей…

Верно подмечено. Летишь порой, а в небе громоздятся зловещие, иссиня-черные облака. Кучевообразные, проще говоря грозовые, достигают десятка километров высоты. Стоит перед тобой такая широченная, аляповатая «колонна», и видеть ее жутковато: во все стороны ослепительными зигзагами летят, сверкая, молнии.

Но мы проходим, Со шквалами споря, Над городами, Над синим морем.

Красиво звучит песня, когда ее поют с настроением, с таким чувством, словно о себе самих.

И гордо реют. Крылья косые, Оберегая Небо России.

А мелодия так и берет за душу. Пономарев увлекся, дирижирует без палочки:

Умеем мы сражаться до победы. Враги затронут — спуску не дадим. А если надо — сядем на ракеты И до любой планеты долетим.

Шатохин весь отдался песне и стал, ну честное слово, очень похож на мечтающего мальчишку, у которого еще нет никакого прошлого, а есть лишь безмятежное настоящее и хорошее, ясное будущее. Пономарев выглядел совсем по-другому. Брови Валентина были сурово сдвинуты, глаза блестели, и очень хотелось узнать: какие картины проходили перед его мысленным взором? Он с особым подъемом повторил слова припева:

И гордо реют Сверхзвуковые, Оберегая Небо России…

Отзвучала песня, и в комнате долго длилось молчание. Задумались ребята, а во взглядах светится нечто такое, будто все стали ближе, роднее. Одна семья. Да ведь так оно и есть. И мечты у нас одни, и помыслы, и дела, и цель одна…

— А я, ребята, письмо получил, — первым заговорил Зубарев.

— Откуда? От кого? — оживился Пономарев.

— Наши пишут. Из Подмосковья.

Наши — это те, с кем мы вместе закончили училище. Естественно, все заинтересовались, как у них идут дела, опередили они нас в полетах или так же «тянут лямку», поднимаясь в небо от случая к случаю.

Письмо было коллективное, но по почерку мы узнали руку нашего училищного комсорга Олега Маханькова. Если верить ему, их группе очень повезло. Летают вовсю. Досыта. За последний месяц даже устали. Погода выдалась чудная, под стать той, о которой у Пушкина сказано: «Мороз и солнце», ну и, само собой, приходилось вылезать из кабин только на время дозаправки самолетных баков топливом.

— От дают! — позавидовал Лева. — Сказки! — не поверил Пономарев. — Заливают, хохмачи.

Начало было лишь присказкой, сказка, как и положено, оказалась впереди. Дальнейшее повествование, точно радуга всеми цветами спектра, изобиловало междометиями по поводу тех благ, которые дает близость огромного густонаселенного города с театрами, ресторанами, музеями, стадионами и универсальными магазинами, с уютной тишиной библиотек и, конечно же, с веселой толпой на ярко освещенных улицах.

Лева вздохнул: нам похвастаться при всем желании было нечем. Кино в офицерском клубе — два раза в неделю, да и фильмы не из новых. Возле бильярда — очередь, в библиотеке за ходовой книгой — тоже.

— Хвастовство! — Пономарев с подчеркнутым пренебрежением бросил прочитанное письмо на стол. — И вы поверили? — Он постоял минуту в раздумье и вдруг вскинул голову, рассмеялся: — Ведь им до Москвы — две поездных остановки по нескольку сотен километров. Ну, мы им сейчас тоже накатаем!..

— А что? Это идея! — радостно загалдели мы. — Рисуй!

И Пономарев начал «рисовать».

«Край, в котором мы живем, — сочинял он, — чертовски живописный. Находится он от вас за семью морями, за высокими горами, за широкими долами, за дремучими лесами. Шлем вам отсюда свой боевой привет.

Подобно Москве городок наш расположен на семи холмах. Не пытайтесь искать его на картах — в отличие от столицы он возведен несколько позже, но и здесь имеются свои достопримечательности. Взять хотя бы Дом пилотов. Это — настоящий дворец изящной архитектуры с роскошными залами. Библиотека, между прочим, находится в отдельном здании, и не случайно: в ней очень богатый фонд. В читальном зале — уют и тишина. А самое неожиданное — просторный спортивный зал — и представьте! — с плавательным бассейном. Наконец, рядом с прекрасной гостиницей, в которой мы живем, — шикарное кафе «Северная березка». Там по вечерам — танцы под духовой оркестр».

В общем, насочинял Валька под нашу диктовку с три короба. Мы подписали письмо не только вчетвером, наши штурманы тоже руку приложили. И вся наша братия была очень довольна. А что ж? Все развлечение.

— Валька, перечитай главное, — попросил Лева. — Как мы летаем.

И Валентин завелся как артист: «В дни нашего прибытия сюда в небе были дурные знамения. Среди ночи над сопками разразилась страшная буря, а перед рассветом во мраке летали хищные птицы неизвестной породы. Навстречу им ввысь взмыла стая наших гордых соколов, и стервятники вынуждены были удалиться в сторону моря.

Вместе с соколами поднимались и небезызвестные вам соколята. Ведущий сокол сразу признал их равными в своей богатырской стае. А сейчас они достигли таких высот, которые вам, друзья, пока что и не снились».

— Как? — улыбнулся Пономарь.

— Порядок! — засмеялись все разом. Но что ни пиши, что ни выдумывай, Крымда — не сахар. С каждым днем здесь все более сильным становится ощущение отдаленности от шумных и веселых городов, от тех больших и малых радостей, без которых подчас неполной кажется жизнь.

Сколько же времени прошло с тех пор, как мы сюда прибыли? Два месяца или вечность? Пожалуй, две вечности кряду.

В комнате водворилась тишина. Слышнее стал шелест бьющей в стекла окон снежной крупы. На дворе снова вовсю гуляла вьюга. У меня, как у старика перед ненастьем, тупо ныла поясница, а завтра с утра опять нужно будет браться за лопату. Аэродром постоянно должен содержаться в боевой готовности.

— Слушали радио? — заговорил Шатохин. — На каком-то там атолле произвели еще одно испытание. Может, потому и погода испортилась? Чего доброго, и снег радиоактивный.

Никто ничего Леве не ответил.

— Что ж вы, черти, приуныли? — нараспев протянул Валентин и повернулся к Зубареву: — Вдарь, Коля, по всем клавишам. А я — сбацаю!

И гоголем пошел по кругу. Пальцы Николая весело забегали по перламутровой клавиатуре баяна, а Валентин с азартом пустился в пляс.

В комнате сразу прибавилось народа. Кто в форменной тужурке с погонами, кто в рубахе с расстегнутым воротом, а кто и попросту в пижаме, лейтенанты и старшие лейтенанты, летчики и штурманы, техники и офицеры аэродромных служб — все входили не церемонясь и рассаживались на свободных стульях. Кому места не досталось, тот стоял, прислонясь к стене. Обстановка была непринужденной, домашней.

Внезапно баян всхлипнул и умолк, точно подавился. Пономарев резко обернулся, да так и застыл в неестественной позе. В один миг водворилась та почтительная тишина, которая в армейском коллективе обычно свидетельствует о появлении начальника.

— Добрый вечер! — послышалось сдержанно и глуховато, и мы увидели командира эскадрильи. — Продолжайте, — махнул он рукой.

Рябков, вскочив, предложил ему свой стул.

— Спасибо! — Майор Филатов спокойно, не торопясь, снял шинель и ушанку, повесил их возле двери, пригладил ладонями свои еще завидно густые волосы.

Наблюдая за ним, я вдруг подумал, что он чем-то напоминает нашего училищного инструктора старшего лейтенанта Шкатова. Нет, не внешностью, а умением держать себя в любой обстановке, манерами, что ли. Тот вот так же заглядывал к нам вечерами на огонек. И умел вот так же сделать вид, что не замечает смущения подчиненных. А от этого и ты сам чувствуешь себя увереннее.

46
{"b":"234177","o":1}