ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Уже в коридоре, машинально сунув руку в карман, нащупал Степанов зубчатую рукоять браунинга, с которым никогда не расставался, — застрелиться? Он даже остановился, вынув руку из кармана, поиграл пистолетом, — нет, не пойдет, не то время! Вот разве этого прохвоста-шулера хлопнуть, влепить ему парочку горячих между глаз… С этими мыслями прошел Степанов в столовую. В окнах уже серел рассвет, танцы прекратились, гости разъезжались. В столовой официанты собирали посуду. Уставшие за ночь музыканты сидели за столами, доедали и допивали все то, что осталось от пиршества.

Степанов сел за стол, поманил пальцем официанта.

— Принеси-ка что-нибудь… покрепче и закусить.

Официант исчез и через две-три минуты появился снова, поставил перед подполковником графин с водкой, тарелку с хлебом и холодной закуской.

Выпив целый стакан водки, Степанов закусил колбасой и сразу же налил второй. Он не слыхал, как сзади к нему подошел Шумов, обернулся, когда тот дружески хлопнул его по плечу.

— Налей-ка мне, что-то пересохло в горле. — Шумов подсел рядом и, когда оба выпили, спросил: — Ну как, проигрался?

Сердито насупившись, Степанов молча махнул рукой.

— Много? — не унимался Шумов.

— Много. Да кабы свои, так черт с ними, казенных семьсот пятьдесят просадил, вот в чем загвоздка-то.

— Что же теперь?

— Не знаю… под суд, наверно… э-э, да черт с ним… выпьем давай.

— Подожди, послушай меня. Ты не отчаивайся сильно-то, дело еще можно поправить.

Грустно усмехнувшись, Степанов покачал головой:

— Легко сказать, поправить, а из каких капиталов? Отцу написать? Так это, брат, такой жмот, что у него в крещенье льду не выпросишь, а тут такую сумму! Да он скорее удавится, чем пошлет столько денег.

— А вот помоги мне в одном деле, и я одолжу тебе девятьсот рублей, хоть сегодня.

Степанов оживился, глаза его загорелись надеждой.

— Что это за дело?

— Для тебя пустяки. — Оглянувшись на официантов, Шумов придвинулся ближе, понизил голос. — Ты на бронепоезде бываешь за границей, в Хайларе, в Маньчжурии?

— Бываю.

— Проехать мне надо туда, я и два солдата со мной.

— Только и всего?

— Мне надо провезти туда два места небольших.

— Два места, говоришь? — Степанов пригладил рукой волосы и, что-то припомнив, уставился на поручика взглядом: — Слушай, а эти миллионеры Шумовы не родственники тебе?

Поручик, улыбаясь, кивнул головой, — родственники.

— Вот оно что-о! — Поняв, что поручик не шутит, Степанов начал догадываться, в чем дело. — Значит, золотишко надо вывезти за границу?

— Не знаю, может быть, — замялся Шумов. — Есть там бумаги ценные, договора всякие, акции, ну и золота будет немного. Все это с письмом отца надо в Маньчжурию, в Русско-Азиатский банк пристроить. Отец считает, что это будет надежнее.

— Меня это не касается, куда повезешь, что повезешь, золото ли, серебро ли, — мне все равно. Но вот дело-то в чем, куда поставить это добро? Самое надежное место — это в моем купе, но у меня там гость напросился, черти бы его взяли.

— Какой гость?

— Полковник американский из Верхнеудинска, и тоже в Маньчжурию попасть хочет, — Степанов подумал немного, решился: — Э-э, черт с ним, приезжай, вези свои ящики.

ГЛАВА XVII

На бронепоезд со своим золотом Шумов прибыл в тот же день к вечеру на грузовом автомобиле. Приехавшие с ним солдаты занесли прямо в купе командира два небольших ящика зеленоватого цвета. Оба ящика были железные и тяжелые. Кроме этих двух солдаты занесли еще один, деревянный ящик с бутылками водки и корзину, доверху наполненную банками консервов и какими-то свертками.

Вечером на бронепоезде началась пьянка. Она продолжалась до глубокой ночи и даже тогда, когда одетый в броню паровоз густо задымил трубой и, отпыхиваясь паром, вывел «Грозного» из тупика.

Злобно ощерившись длинными стволами орудий, медленно проследовал бронепоезд мимо станции и, постепенно увеличивая скорость, двинулся на восток.

А утром следующего дня путевой обходчик станции Кручина обнаружил под откосом железнодорожной насыпи, верстах в пяти от станции, труп убитого офицера. Обходчик, пожилой, коренастый человек, сразу же сообщил о своей находке начальнику станции, а тот отослал старика к поселковому атаману. Как раз в это время в поселке оказался приехавший из Маккавеева конный милиционер. Узнав о случившемся, он сам пожелал обследовать убитого, попросил у атамана двух понятых.

Вскоре из поселка на рыжей кобыленке, запряженной в телегу, выехали двое — тот самый путевой обходчик и назначенный атаманом в качестве понятого рыжебородый здоровяк, в поношенном ватнике и облезлой барсучьей папахе. Следом за ними, верхом на вороном коне, ехал и милиционер, в серой с погонами шинели и с винтовкой за плечами.

Денек выдался по-весеннему яркий и теплый. Снег, как всегда в окрестностях Читы зимой, был очень мелкий и давно уже стаял, лишь кое-где на косогоре да в оврагах по обочинам дороги чернели еще ноздреватые, заледенелые остатки зимних сугробов. В воздухе пахло прелью прошлогодней листвы, тонким душком молодого ургуя[15] и дымом весенних палов, от которых окрестности были затянуты сизой пеленой.

Когда выехали за околицу, правивший лошадью обходчик спросил рыжебородого:

— Это струмент для чего же везем: лом, кайлу, лопаты, уж не нас ли думают заставить могилу-то копать?

— А кого же больше-то? Нас, ясное дело.

— Скажи на милость! — обиженно протянул обходчик. — Я с двух часов ходил путя проверял, убиенного нашел, а теперь меня же запрягают могилу ему копать! Да кабы летом, так уж куда ни шло, недолго вырыть ее в песке, а теперь-то мерзляком долбить шутейное ли дело. Нет, ты как хочешь, а я не согласен, да и атаману вашему я не подчиняюсь, у меня своего начальства хоть отбавляй.

Продолжая ругаться, обходчик всю свою досаду вымещал на не повинной ни в чем лошаденке. Он так наворачивал кнутом по ее тощим ребрам, что она, отмахиваясь жиденьким, замызганным хвостом, поневоле переходила на тряскую старческую рысцу.

Подъехав к месту происшествия, остановились. Оба понятых сошли с телеги, милиционер спешился, привязав коня к оглобле, и все трое подошли к убитому. Он лежал, широко раскинув руки и ноги. На меловом, смертью выбеленном лице покойника чернели тонкие усики, а остекленевшие, полуоткрытые глаза обрамляли длинные темные ресницы; густые черные волосы испачканы песком, фуражка с белозубчатой офицерской кокардой валялась в стороне, пробитая двумя пулями; гимнастерка на груди побурела от крови, а кровавую лужу под убитым впитал в себя ставший красным сухой, зернистый песок.

Милиционер, два раза обойдя вокруг убитого, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Поручик, значит, пехотный… та-ак…

— Сотник по-нашему, — глянув на серебряные, с одним просветом и тремя звездочками погоны, определил рыжебородый понятой.

Осмотрев убитого, милиционер тщательно обыскал его и не нашел в кармане ни денег, ни документов. Пока он, опустившись на одно колено, а на второе положив боковую сумку, приладился писать акт, понятые уселись поодаль на насыпи, закурили.

Обходчик кивнул в сторону милиционера, спросил:

— Ишо, чего доброго, караулить заставит, поди, следствие назначит?

— Какое там следствие по нынешним временам, — отмахнулся рыжебородый, — вон какие кругом расстрелы пошли. В Маккавееве, как поскажут, дня не пройдет, чтоб человек пять-шесть на распыл не пустили. Такое творится, что и слушать не приведи господь, волосы дыбом встают!

— Так то большевиков расстреливают, а ведь энтот из ихней же братии, охвицер.

— А бог его знает, может, большевик переодетый… Ты, брат, на шкуру-то не смотри, он, может быть, как спелый арбуз: шкура зеленая, а в середине красный.

— Все может быть.

Тем временем милиционер составил акт, обратился к понятым:

— Старики, расписываться можете?

вернуться

15

Ургуй — самые ранние цветы в Забайкалье.

26
{"b":"234210","o":1}