ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Боже ты мой! — только и смогла выговорить Настя и, зарыдав, уткнулась лицом в стол.

Архип зачерпнул ковшом воды, пытаясь утешить ее словами:

— Настасья, голубушка, ну что ты, ей-богу. На-ка вот водички выпей да успокойся, ради бога… Поговорим давай, что делать, как выручать-то его теперь. Соколов-то вон помочь берется в этом деле, даже и с солдатами ихними сговор поимел, письмо-то через них Егор переслал.

Настя подняла голову, вытерев заплаканное лицо фартуком, глянула на Архипа:

— Какой Соколов?

— Епифаном его зовут, кладовщиком служит при станции, струментом железнодорожным заведует и, как я понял, в большаках состоит. Да и не один он, по моему разумению, а там их при железной дороге целая, эта самая… гарнизация из рабочих. Кумекаешь теперь, что к чему?

И Настя, загоревшись надеждой, обрела живость, порывисто поднялась со скамьи, поправила платок.

— Идем к нему, дядя, скорее, к Соколову!

— Сейчас-то? Да ты што, девка, в уме? Ночь на дворе, патрули в улицах.

— Так мы же на дом к нему, дядюшка родимый, чего же тянуть-то.

— Я же только что говорил с ним, чего ишо надо? Завтра увидимся, поговорим обо всем, что надо. А сейчас нет, даже и не думай, тут до своего-то дому не знаю как добраться. Ну я пойду, пока не шибко поздно.

Настя проводила старика до ворот, возвращаясь в зимовье, остановилась около бочки с водой, прислушалась: в доме опять начиналась гулянка. Сквозь раскрытые створки кухонного окна — все остальные наглухо закрыты ставнями — доносились пьяные голоса, смех, звон посуды. Дым валил из трубы над крышей, в окно было видно суетившихся у плиты солдат-денщиков, готовящих ужин для гулеванов, даже в ограде пахло жареным мясом.

«Чтобы вам подавиться, изверги проклятые! — со злобой подумала Настя, вспомнив про пучок сухого лютика, что еще с прошлого лета висит в сарае под крышей. — Ну фарт ваш, что ребятишки меня связали по рукам и ногам, уж я бы вам, проклятым, удружила. Так бы вас угостила сегодня, что все бы вы передохли к утру-то».

Чтобы успокоиться, не расстраивать сына и Матрену, Настя умылась холодной водой, решив про себя ничего не говорить Матрене о том, что случилось с Егором, — вдруг проболтается ненароком.

Однако старуха догадалась, что хозяйка ее чем-то расстроена, и, когда сели ужинать, спросила:

— Архип-то чего приходил?

— Бабка Василиса заболела шибко. — И, дивясь своей находчивости, продолжала: — Просил прийти завтра хлеб испечь. Придется эти дни походить к ним, помогать в хозяйстве.

— Может, мне сходить?

— Не-ет, спасибо, я уж сама.

Глаз не сомкнула Настя всю ночь до самого утра. Вдоволь она и поплакала, и передумала обо всем. Вся жизнь промелькнула в эту ночь перед глазами Насти, словно широкое полотно, сотканное из одних лишь черных ниток страданья.

Что же будет теперь, если убьют Егора? Мысль покончить с собой много раз приходила ей на ум, но дети, как же их-то оставить круглыми сиротами?

— Боже ты мой, боже, за какие же грехи-то послал ты мне судьбу такую тяжкую!

Уже на рассвете забылась Настя тяжелым, кошмарным сном, не слышала, как на заре за кладбищем грохали выстрелы; там в это утро вывели на расстрел пятерых из того эшелона, где находился теперь и Егор. Расстрелянных покидали в приготовленные для них ямы, засыпали землей, чтобы никто не видел их, не знал, что это за люди и сколько их здесь захоронено.

Утром, позавтракав на скорую руку, Настя чуть не бегом пустилась на станцию, чтобы повидать там Соколова, расспросить его хорошенько обо всем, самой убедиться, что действительно есть люди, готовые помочь Егору вырваться на волю.

На станции, рискуя встретиться с кем-либо из офицеров, квартирующих в доме Саввы Саввича, Настя прошла в зал ожидания. Побыла она там недолго и по перрону направилась в ту сторону, где стоял в тупике вагон с арестованными. Шла туда, тая в душе нелепую надежду увидеть Егора сквозь решетку в люке.

— Стой! — солдат с винтовкой загородил ей дорогу. — Нельзя сюда.

Настя остановилась.

— Мне к отцу надо, в чехаузе он.

— Сказано тебе, ну! Айда обратно!

Понимая, что спорить тут бесполезно, Настя, вернувшись на перрон, посидела на садовой скамейке, подумала, что делать. Благоразумие подсказало ей, что разыскивать сейчас Соколова, расспрашивать про него опасно, можно навлечь на него подозрение, повредить делу, и она отправилась к Архипу.

С Епифаном Соколовым встретилась Настя на другой день у Архипа. Разговор был недолгий, Соколов подтвердил все сказанное Архипом и, уже собираясь уходить, посоветовал:

— На станцию не ходи, ни к чему. Мы там делаем все, что надо, а когда опять будут в карауле эти солдаты, какие с нами заодно, я скажу вам. Готовьте передачу, лучше всего сухарей, а я им пилки по железу приготовлю.

Настя принялась благодарить старого железнодорожника, а он, сердито насупившись, буркнул в ответ:

— Ну-ну, чего еще выдумала, выручить надо сначала, — и, попрощавшись, вышел.

Придя к себе, Настя занесла из амбара пшеничной муки, завела к ночи пудовую квашню.

— К чему так много? — полюбопытствовала Матрена, и Настя опять быстро нашлась:

— Да ведь сенокос над головой, а сухарей-то у нас совсем мало.

ГЛАВА XXVIII

Круто изменилась жизнь в Антоновке с той поры, как часть ее жителей ушла к партизанам. Село опоясалось извилистой линией окопов и густой сетью заграждений из колючей проволоки. Днем по песчаным улицам маршировали японцы и русские белогвардейцы-пехотинцы, одетые в японские желто-песочного цвета мундиры, на разномастных конях разъезжали казаки 8-го Забайкальского полка.

Особенно жутко стало по ночам: не слышно в улицах песен, нет веселых сборищ молодежи, наглухо закрывали сельчане окна и двери, рано укладывались спать. Лишь угрюмые, молчаливые патрули расхаживали по обезлюдевшему поселку. Даже строительство каменного здания на пригорке, недалеко от железнодорожной станции, прекратилось, потому что каменщики и плотники чуть не все ушли к красным вместе с главным мастером Ивановым.

Здание это затеяли строить американцы, что жили с ранней весны в одном из железнодорожных домов. Было их немного: тринадцать офицеров — специалистов железнодорожного транспорта и несколько солдат для их охраны и обслуживания. Возглавлял группу майор Вилькинс, среднего роста худощавый брюнет с тонкими черными усиками и большими залысинами на лбу.

Дом, где со своими офицерами, столовой и кухней расположился Вилькинс, днем и ночью охранялся вооруженными часовыми, которые, прежде чем пропустить кого-либо к Вилькинсу, докладывали по висевшему у двери полевому телефону.

Солдаты-американцы устроились на житье в сарае, офицеры поместились в доме по два-три человека в комнатах, расположенных по обе стороны коридора, на всю длину которого была постлана ковровая, вишневого цвета, дорожка. Комната в конце коридора служила приемной. Здесь кроме входной еще было две двери: налево — в столовую и спальню Вилькинса, направо — в его кабинет. В приемной, за столом с телефонным аппаратом, постоянно находился дежурный офицер.

Вечер. Окна в доме закрыты ставнями, висячая лампа-«молния» ярко освещает просторный, уютный кабинет майора Вилькинса. Сам он сидит за письменным столом в кожаном кресле и с мрачным видом, куря одну папиросу за другой, пишет письмо одному из своих начальников, полковнику Морроу, сыну американского акционера железнодорожной компании.

Сын богатого фермера, майор Вилькинс получил солидное образование в Чикаго и считался в железнодорожной компании, где он работал после окончания учебного заведения, дельным, знающим инженером. Сам Вилькинс, чувствуя свои недюжинные способности, с молодости мечтал применить их в каком-нибудь деле большого масштаба, которое принесло бы ему известность в инженерных кругах и материальное благополучие.

Когда в Америке возник план строительства железной дороги на Дальнем Востоке России, которая соединила бы два эти огромных континента посредством грандиозного моста через Берингов пролив, Вилькинс понял, что это и есть то дело, которое он так терпеливо искал и ждал. Однако инициатору этого строительства Стивенсону не удалось договориться с правительством царской России, задуманное им дело заглохло.

74
{"b":"234210","o":1}