ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Когда сочтете удобным, давайте сигнал остановки.

Над льдами стоном стоял плач проголодавшихся тюленят — бельков. В разводьях то и дело появлялись отлучавшиеся на охоту матери. Они вытягивали из воды шеи, стараясь разглядеть среди тысяч орущих малышей своего детеныша. Выбравшись на лед, звери ловко и быстро передвигались, отпихиваясь ластами и скользя по гладкой поверхности. Лежавшие на льду самки, повалившись на бок и плотно прижав к брюху котарки, кормили сосунков.

Детная залежка тянулась несколько километров. Хороший бы промысел взяли наши зверобои на этом месте! Именно в эти дни. Промысел не сделаешь короче или длиннее. От рождения маленького пушистого тюленя проходит всего три недели, когда он, сменив на льду теплую густую шерсть на удобную для плавания щетину, уходит в море. Вслед за детенышами уходят матери.

Два протяжных гудка с «Красина»: приказ остановиться всему конвою.

Зазвенели на мостике корабля телеграфы, ледокол резко уменьшил ход. По шторм-трапу на лед спускались моряки, вооруженные винтовками и баграми, по палубе волокли сетку. Стрела крана развернулась к борту. Команда приготовилась к охоте.

На транспортах иноземные моряки с удивлением смотрели на необычное зрелище. И со второго ледокола сошли на лед люди, вот и они волокут к борту убитых бельков.

Мы возобновили движение ровно через 30 минут.

Несколько часов шли ходко. Потом началось сжатие. Транспорты стали отставать, останавливаться, загудели на разные голоса о помощи.

«Красин» развернулся, лег на обратный курс и прошел вдоль всего разломавшегося строя кораблей, почти вплотную к их корпусам. Обошел караван и с другого борта и снова встал впереди.

Транспорты зашевелились и прошли вперед. Но канал, проложенный ледоколом, быстро сужался. Снова послышались короткие, тревожные гудки.

«Красин» повторил околку. Опять пошли. Но не надолго. Нет, в таком льду лучше остановиться и переждать сжатие. Над морем прокатились пять длинных гудков. Это означало: «Прекратите работу до более благоприятных обстоятельств».

Разноголосица повторяемых сигналов, и все стихло.

Мы с капитаном Марковым принялись колдовать над картой и атласом течений в Белом море. Михаил Гаврилович вынул свою записную книжку, изрядно замусоленную. Выходило, что до Никодимского раздела еще далеко. Ожидать ослабления во льдах нам предстоит часа через три-четыре.

О Белом море писали многие ученые и моряки, но в то время не было ни одного пособия для плавания во льдах, пользуясь которым можно уверенно прокладывать курсы. Все наши подсчеты основывались на личном опыте и поэтому были весьма и весьма приблизительными.

Только через десять лет после войны мне удалось написать работу, в которой установлены некоторые закономерности движения беломорских льдов и рекомендованы курсы для судов, проходивших горло Белого моря. Еще позже вышел новый ледовый атлас Гидрометеослужбы.

Но тогда, увы, да еще в войну, мы действовали на ощупь, полагаясь на капитанскую интуицию, или пользовались сведениями, добытыми предками поморов за несколько веков ледовых плаваний.

Я приведу пример, как осложнялась наша работа. Допустим, мы получили сведения ледовой разведки. Выходило, что впереди сплошные разводья и разреженный лед. Синоптики утверждают, что ветер будет без изменений от тех же румбов.

При таких обстоятельствах в Арктике, например, для транспортов обеспечено уверенное плавание со скоростью 7—8 миль в час. В Белом море при таких условиях ледовитые районы были бы пройдены за одни сутки. Но на деле картина иная. Через час после разведки ледовая обстановка может резко измениться к худшему, а еще через час пароходы вынуждены будут остановиться. Да что пароходы! Мне приходилось видеть, как в сжатом льду Белого моря ледоколы «И. Сталин» и «А. Микоян» не могли шевельнуться. То же и ледорез «Литке». Только «Красин» не терял своих превосходных качеств. Он не только ворочался во льду сам, но мог еще и окалывать транспорты.

Марков долго не уходил из штурманской. Брал радиопеленги, прокладывал их на карте, что-то подсчитывал но атласу течений, вертел транспортиром и так и эдак. По его расчетам, наш конвой проходил чисто и нигде не должен задеть каменистые банки.

Моя помощь капитану не требовалась, и я, примостившись на диване, читал Лескова. За бортом шевелился лед, царапаясь в стальные листы обшивки. Но это было не страшно могучему ледоколу. Уткнувшись в сморозь, корабль застыл в величавом спокойствии. Казалось, он дремал после тяжелых трудов, но дремал очень чутко. Когда нужно, он оживет, и закрутятся стальные винты, и тяжелый корпус снова будет ломать и крошить льды.

В дверь постучали. В каюту вошел лейтенант Девис.

— Капитан, — сказал он, — транспорт номер два сообщает, что его сильно жмет. Спрашивает, не опасно ли это. Номер три запрашивает, когда двинемся.

Лейтенант вынул записную книжку и карандаш.

— Пусть номер три смотрит на лед возле корпуса. Когда начнет разводить…

— Что такое разводить, капитан?

— Ну, когда сжатие прекратится, лед отойдет от корпуса, тогда и пойдем.

— Почти понял, — закивал англичанин. — А как ответить номеру два?

Я подумал:

— Передайте ему, если наступит опасный момент, пусть дважды подает сигнал: «Застрял во льду, внимание». Нравится вам наше плавание, лейтенант?

— Очень, будет что рассказать дома.

— Не хватает только немецких самолетов для полного впечатления.

— О-о-о, не надо об этом говорить. Пусть будет как будет. Я немного суеверный.

— Все мы, моряки, немного суеверные.

Он мне был симпатичен, этот моряк.

— Давно ли были письма из дому, лейтенант?

— Два дня назад — и от матери, и от невесты.

Девис охотно рассказывал о домашних делах. Показал фотографию невесты, семейный снимок в садике, возле небольшого дома.

— Я написал, капитан, как мы посетили русскую баню… Написал, как вы секли меня метелкой.

— Веником. Не сек, а парил.

— Да-да — веником, парили веником. А я лежал голый и в теплой шапке. О-о, большое, большое спасибо! Но моя мама написала, что это очень опасный процедура… Надо передать американцам ваши указания, капитан, — наконец спохватился Девис…

Только ушел Девис — радист. Телеграмма из Архангельска. Береговой пост заметил самолет-разведчик. Летел курсом на наш конвой. Принял к сведению. Разведчики появлялись часто, но пока все сходило благополучно.

Я задремал. Проснулся от резкого телефонного звонка.

— Лед развело. Можно двигаться, — сообщил Михаил Гаврилович.

— Начинайте, я сейчас буду.

На мостике чувствовалось дыхание моря. Оно заставляло торосистые поля и крупные льдины разговаривать между собой то громко, то совсем тихо. Сейчас со всех сторон, словно шелест векового бора, доносился приглушенный шум. Резких звуков, треска и скрипения сходящихся, ломающих друг друга льдов не было слышно. Луна приближалась к южной части горизонта, заставляя морские воды развести, раздвинуть льды. Луна у мореплавателей не фонарь для влюбленных, она выполняет тяжелую и порой очень нужную работу.

Отлив был в полной силе. По белому снежному полотну тянулись, словно чернильные потоки, разводья и узкие трещины. Начинался рассвет. Густые синие тени покрывали ледяные поля и гряды торосов. Но вот заалела на востоке яркая полоска, на снегу загорелось отражение восходящего солнца.

Опять протяжные гудки. Теперь они говорили, что работа возобновляется.

Часа через два мы вышли в Никодимский раздел. Двигались в нем медленно, но без остановок, мили по четыре в час. Я смотрел с мостика, как «Красин», вспарывая ледяные поля, уверенно прокладывает путь конвою.

— Константин Сергеевич, радиограмма. Воздух!

На этот раз сообщили: группа самолетов летит в направления на восток. Примерил на карте, получается, что курс как раз к нашему каравану.

— Боевая тревога!

Зазвенели колокола громкого боя. Корабль ожил. Захлопали двери, застучали по трапам и палубам ноги многих людей. Через минуту моряки заняли места у пушек и пулеметов.

62
{"b":"2356","o":1}