ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Ты будешь скользить на волосок от гибели, – сказал ему большевик Василий Руденко на прощание. – Будь осторожен, но если припрет – иди на все, не прощай никому… Они же не прощают». И он передал Феде видавший виды наган с потертыми щеками деревянной ручки.

Федя теперь вспомнил книгу Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан». Как там просто получилось: чтобы сбить с курса корабль, положили топор под магнитный компас, стрелка резко отклонилась, и корабль пошел вместо Америки к Африке…

Попробуй-ка на самом деле так сделать! На «Синем тюлене», как и на других пароходах, вахтенный помощник каждые полчаса сверяет показания главного компаса на верхнем мостике и путевого, по которому правил рулевой. Конечно, можно попытаться вывести из строя оба компаса, но это уже сложнее, и все равно почти сразу разоблачат. Здесь не пятнадцатилетний капитан, тут непрерывно стоит бдительная вахта и действовать надо по-иному.

Сидя на раскладушке, Великанов думал, вздыхал. Длинный день подходил к концу, и он вспомнил свою каюту. И фотографию над изголовьем… Он улыбнулся. Ложась спать и просыпаясь, он тихонько говорил девушке с тугими косами: «Спокойной ночи, Танечка», «Доброе утро, Танечка»… Федя знал ее давно, с малых лет.

Они вместе жили в Императорской гавани, потом оба учились во Владивостоке, мечтали о новой жизни, спорили, ходили в театр.

В мореходном училище Великанов услышал сентиментальную морскую песенку.Она и Тане понравилась. В свободную минуту, глядя на фотографию, Федя напевал:

Девушку из маленькой таверны
Полюбил суровый капитан,
Девушку с глазами дикой серны
И улыбкой, как морской туман…

Окончив гимназию, Таня уехала домой, в Императорскую. А Федя продолжал учиться в мореходке и твердо знал, что они скоро снова увидятся.

Квакающий голос японского офицера привлек внимание Великанова. Он подвинулся к окошку буфета

– Куда, зачем вы решили повернуть,Оскар Казимирович? – спрашивал черноволосый японец, сидевший в дальнем конце стола.

– В первую удобную бухту, господин Тадзима, – уклонился капитан, прихлебывая чай – Мне нужна пресная вода. Вы чувствуете, чай чуть-чуть солоноват. Хе-хе, механики, как всегда, перепутали клапана, подмешалась морская вода… Пользуясь случаем, поручик Сыротестов хочет взять кое-какой груз – шерсть для валенок.

– Ах, вы имеете в этой бухте свой склад? – не отставал японец, улыбаясь и показывая зубы и бледные десны.

– Спросите у поручика. Я не интересовался подробностями. Я, господа, только извозчик Мне говорят: «Поехали!» – я еду. Мне говорят: «Стоп!» – я останавливаюсь… Тпру! – неожиданно произнес капитан и сделал руками жест, словно натягивая вожжи. – Конечно, если надо напоить свою лошадку, хе-хе, тут ничего не поделаешь.

Услышав о непредвиденном заходе в первую же бухту, Федя испытал истинное удовлетворение. Насчет воды капитан сказал правду. Великанов-то это хорошо знал: это он подмешал морскую воду. Он, Федя, вмешался в жизнь большого парохода, управляемого чужими, и теперь они вынуждены тратить время на приемку пресной воды. Вот только что за дела у поручика на берегу?

Федя посмотрел на Сыротестова. Разъевшийся и румяный, поручик напоминал приказчика модного магазина, позванивал шпорой и внимательно изучал потолок кают-компании. Он считал, что ему повезло. Не пришлось открывать все карты Оскару Казимировичу. Когда капитан попросил разрешения зайти в бухту Орлиную для пополнения запасов воды, он разрешил – вот и все. Ну, а уж если попали в эту бухту, то и он, Сыротестов, кстати заберет там и свой груз. Все получилось само собой. Поручик покрутил свои усики колечком. Он был очень доволен.

Мадам Веретягина бесцельно расставляла и переставляла на столе деревянные бочоночки лото. Капитан Тадзима украдкой взглянул на русского офицера, прекратил расспросы и, видимо, углубился в какие-то свои приятные размышления.

Американец Томас Фостер перелистывал молитвенник, и руки его, как всегда, немного дрожали. Проповедник был изрядно под градусом.

Слегка покачивало. Две медные керосиновые лампы, надраенные до блеска, шевелились над столом. Они висели на всякий случай, если с электричеством что-нибудь случится. На ламповой меди, как крошечные солнца, сияли белые колпачки плафонов.

Молчание затянулось и стало тягостным.

Веретягина поднялась, резко отодвинув деревяшки. Подойдя к иллюминатору, она раскрыла шторки и стала пристально вглядываться в ночной мрак.

По трапу простучали чьи-то сапоги

– Разрешите, господин капитан, – сказал матрос, появляясь в дверях. – Свет мешает смотреть вперед. Берег близко. Николай Иванович просил…

– Хорошо, хорошо, – машинально помешивая в стакане серебряной ложечкой, кивнул Гроссе. – Лидия Сергеевна, дорогая, закройте шторку… Вахтенные на мостике ничего не видят.

– Николай Иванович просил вам передать, – сказал матрос, – с востока несет туман.

– Хорошо, хорошо, – кивнул Гроссе.

Матрос ушел.

– Мне так страшно, – поежилась Лидия Сергеевна, задернув занавеску. – Там совершенная темнота, и под нами целая верста воды. Темнота давит на меня, как крышка гроба. Ужас, ужас… Вы говорите – туман, а я перестала понимать, где у нас туман, а где мрак отчаяния.

– Под нами три версты соленой воды, – поправил капитан, любивший во всем точность.

Все молчали.

– Вы знаете, конечно, поэму Кольриджа «Старый моряк», – продолжала мадам Веретягина. – Дайте папироску, господа… Матрос убил альбатроса, и вот команда видит, как на горизонте появляется корабль-призрак. Я напомню несколько строк. – И она перешла на речитатив. Голос ее, чуть сипловатый, был бы все же, пожалуй, даже приятен, если бы не нотки истеричности.

Все спят на нем могильным сном
Среди ночной тиши.
Ни звука не слыхать на нем,
Не видно ни души.
Но вот на палубе жена,
В одежде гробовой,
Страшна, угрюма и бледна,
А с нею и другой…

Это смерть и дьявол, – пояснила Лидия Сергеевна. – Они наказывают матроса.

Она глубоко затянулась; пуская дым, забавно выпячивала нижнюю губу.

– Что это вы, дорогая, пугаете нас на ночь глядя, – поморщился капитан.

Маленький Оскар Казимирович был суеверен. И любил порисоваться перед дамами. Он всячески старался казаться побольше ростом: носил высокую фуражку, сапоги с высокими каблуками. Однако это почти не помогало, женщины не обращали на него внимания. И трубку с длинным прямым мундштуком он стал курить для солидности. О, женщины! Но эта какая-то странная…

А мадам Веретягина продолжала декламировать:

То хаос смерти был. Озера, реки
И море – все затихло. Ничего
Не шевельнулось в бездне молчаливой,
Завяли ветры в воздухе немом,
Исчезли тучи – тьме не нужно было
Их помощи: она была повсюду…

Господа, мне по ночам чудится заупокойный звон. Во сне я вижу ужасы, ужасы. Мое тело раздирают раскаленные железные когти… Разве можно жить после всего, что произошло… Гибнет цивилизация. Гибнет мир.

– Не волнуйтесь, друг мой, – мягко сказал поручик Сыротестов, слегка картавя. Он подошел, тронул женщину за плечо. – Все пройдет, вы еще будете счастливы.

Капитан посмотрел на них, допил чай, пожелал всем спокойной ночи и ушел отдохнуть перед хлопотным утром.

Капитан Тадзима отправился к себе наслаждаться одиночеством. Проповедник Томас Фостер, поручик и Лидия Сергеевна вышли вместе. Они долго сидели втроем по ночам за виски и картами или трясли кости в кожаном стакане.

13
{"b":"2360","o":1}