ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Дом, скрытый в лопухах, огороженный высоким забором. Она крадется туда, зная, что он там. Только чтобы его увидеть. Вдруг понимает, что она голая, отскакивает с дороги в лопухи. Пробирается сквозь них в сад, к задней стороне дома. Теперь она видит освещенные окна гостиной. Какой-то прием. Люди за окном прохаживаются с бокалами в руках. Их губы беззвучно шевелятся за стеклом. Та женщина, та красивая женщина в голубом — его жена. Для всех у нее наготове улыбка; как же хорошо она держится. Лопухи становятся острыми и колючими. Его там нет, в этой гостиной-аквариуме. Его нет.

Внезапно она очнулась. Шляпа больно давила на затылок. Она поднялась и посмотрела в зеркало — глаза слегка опухли и слезились. Пора.

Алленштайн — две улицы крестом, замок, ратуша и вчерашняя мода на улицах. Тут каждая история должна начинаться с вокзала. Тут нельзя жить, сюда можно только приехать. Прусский порядок и азиатская меланхолия. Еле уловимый запах воды. Она заказала кофе, когда часы пробили три раза, — дети сейчас спят после обеда. Она внезапно затосковала по их запаху — почему волосы детей всегда пахнут ветром? Кельнер взял деньги, взглянув на нее с интересом, почти игриво. Она не спеша направилась в сторону вокзала. И вдруг от ее спокойствия не осталось и следа. Сердце запрыгало в груди. Она почувствовала себя эфемерной, так, будто и не существовала вне этого момента, будто у нее не было ни прошлого, ни будущего. Женщина, идущая к вокзалу, ничего более.

Людей на перроне было немного — какой-то молодой человек с букетом, женщина с двумя детьми, сидящий на скамейке пассажир — из тех, что всегда опаздывают, которых поезда минуют стороной. Сразу за ней пришли четверо мужчин. Важные, слега располневшие, один в очках в проволочной оправе, второй в элегантном черном костюме и с моноклем в глазу (прямо как из похоронного бюро, подумала она, глядя на него). Третий и четвертый — без особых примет. Это, наверное, они. Представители культурных кругов Алленштайна, ожидающие прибытия знаменитого писателя. Потом появилась многочисленная группа молодежи. Обстановка вдруг преобразилась, на перроне стало оживленно, шумно. Что это: сборы на пикник или в прусских школах объявили выходной? Пожилой учитель безуспешно пытался навести порядок.

Как это странно — он плакал, когда они расставались в Венеции. Держал ее за руку, а эти его холодные голубые глаза застилались слезами. «Что за глупость — плакать, мы же увидимся», — сказал он. Она подумала, что он должен сделать ей предложение — ведь для него так важны условности. «Что за глупость — делать предложение, мы же и так будем вместе», — крутилось у нее в голове. В тот момент ничего иного нельзя было себе вообразить.

Потом она поняла, что он плакал над собой. «Я написал Тебе четыре письма, — писал он в пятом, — но не отправил их. Они бередили то, что должно бы уже зажить. Ты так красива, так свежа, будто Тебя вовсе не коснулся земной мир. Ты нездешняя, как ангел. Чем дольше Тебя со мной нет, тем больше я Тебя хочу». Это письмо встревожило ее, неизвестно даже почему. Словно оно было адресовано кому-то другому.

Толпа взволнованно зашевелилась. Молодой человек с букетом вскочил со скамейки. Мужчина в черном нервно протер платком монокль. Учитель безрезультатно пытался построить ребят в две шеренги. Тогда она поняла, что все эти люди ждут именно его. Что Т. перестал быть ее собственностью, что он принадлежит также другим. И этим детям, и мужчинам в выходных костюмах, и юноше с цветами, и начальнику станции, портье и их читающим книги женам.

Но что они могли о нем знать? Читали его нашумевший роман, рассказы, опубликованные в журналах? Разве этого достаточно? Так кого же тогда они знали? Во всем, что он написал, содержатся лишь крупицы его личности, сладкие крохи блестящей поверхности. Жил ли он сам в своих гладких, отточенных предложениях, ясных и убедительных? Ведь тогда в Венеции, во время их нескончаемых прогулок он говорил всегда сбивчиво, отрывисто, заставляя ее догадываться, точка ли уже поставлена или еще только запятая. Существовал ли он сам в изложенных сюжетах и историях? Ведь он даже анекдота толком рассказать не умел. Как ему удалось ввести в заблуждение читателей, чтобы созданный им образ они приняли за него самого? Как легко у него это получилось. А может, как раз нет, может, это она ошибалась и, оглушенная любовью и страстью, видела в нем кого-то другого. Нет, она не узнавала его ни в одной написанной им строке. Его там не было. Не было его в отстраненном повествователе. Говорил не он. Говорил кто-то другой, кто-то совсем чужой. Именно это было так притягательно — искать в живом человеке того, кто создает миры. Повелителя Слов. Искать в его дыхании, когда, ничего не подозревающий, он спал, прижавшись к ее плечу, искать во взгляде, что за пространства скрываются за оболочкой глаз; наблюдать за тем, как он ест мороженое, — такое же оно для него на вкус, как и для других, так же ли его нервные окончания передают ощущения в мозг, как у других людей? Должна же быть какая-то разница. Вдруг она вспомнила, что тогда, в Венеции, он отращивал усы. Его рука машинально касалась верхней губы, и кончики пальцев теребили колючую темную щетинку.

Поезд приближался. Дым из локомотива над головой приобрел почти материальную форму. У нее пересохло во рту, бешено заколотилось сердце. Отступив под вывеску привокзального ресторана, она опустила вуаль. Несколько минут после остановки поезда ничего не происходило. На какой-то момент вокзал замер. Взгляды четверых растерянных мужчин блуждали от одного вагона к другому. Потом она увидела, как эта группа вдруг двинулась вправо, к голове поезда. Невзрачная женщина с двумя детьми поспешила в том же направлении. На ее щеках появился румянец. Юноша с цветами был впереди всех, почти бежал.

Она увидела его, только когда он, окруженный людьми, входил в здание вокзала. С удивлением отметила: он стал каким-то более приземленным, что ли, жестким. То же самое лицо, которое она так хорошо знала, но теперь другое, будто лучше вписавшееся в реальность. Потом его заслонили. Молодежь протягивала ему альбомы для автографов, мужчина с моноклем ограждал своим телом. А он был центром этой суматохи — с сединой на висках, спокойный, словно уже ничто не могло его удивить.

Значит, не сейчас. Позже. Ее сердце успокоилось. Она последовала за ними на безопасном расстоянии. Видела, как он с поджидавшими его мужчинами сел в пролетку.

Встреча с писателем должна была состояться в театре. Об этом сообщали расклеенные по городу афиши: «Знаменитый писатель Т. прочтет лекцию…» Она была одной из первых, кто туда пришел. Публика стекалась неспешно. Благоухающие мещанки в своих лучших нарядах. Их пузатые мужья с цепочками на жилетах нетерпеливо посматривали на часы. Буржуа Алленштайна. И скромнее одетые — возможно, учителя, местные застенчивые интеллигенты. Был тут и молодой человек с вокзала, уже без букета. Три смеющиеся, стреляющие глазками дамочки. Актрисы? Группы гимназистов. Вот, значит, какие читатели у Т., какие у него в Восточной Пруссии поклонники.

«Мне ничего больше не нужно в жизни — только писать. Я знаю, что Ты меня поймешь». Так оканчивалось последнее письмо, которое она от него получила. Она не понимала. В чем-то тут он сам себе противоречил, только она не могла определить в чем. Она была богата — он мог бы жить с ней в Венеции или где-нибудь еще и писать. Может, дело было в другом. Может, она недостаточно образованна, может, из недостаточно интеллигентной семьи. Она вспоминала, что когда он слышал слово «профессор», то весь напрягался, будто вытягивался по стойке смирно. Странно, что такого человека, как он, может соблазнить внешний лоск. В конце концов, он женился именно на дочери профессора. Разве это возможно, чтобы и года не прошло с их Венеции, а он сделал предложение другой, влюбился в другую? Ох, не верилось ей, что он любит другую; это похоже на какую-то увертку, начало дурацкого рассказа. Ведь у писателей не все книги одинаково хороши, случаются и неудачи. В то время она прямо-таки превзошла себя в подыскивании оправданий. И все они звучали одинаково неубедительно.

28
{"b":"237807","o":1}