ЛитМир - Электронная Библиотека

На второй день, когда выдвигали кандидатуры в новый состав завкома, токарь Генка Обухов, недавний выпускник ремесленного училища, внес предложение — ввести в список для тайного голосования Андриана Ивановича. Зал радостно грохнул аплодисментами. Мастер сразу попросил слова. Но на трибуну не поднялся, остановился возле сцены, поклонился залу и хрипловатым от волнения голосом сказал:

— Спасибо, дорогие товарищи!

И снова пронесся шквал аплодисментов. Андриан Иванович уже поборол волнение и ждал тишины, суровый и строгий, как всегда.

— Спасибо за доверие, — начал он, когда потух последний хлопок. — Но прошу: подумайте хорошенько. Уйду я скоро с завода, пора подкатилась. А потом, дорогие мои, двадцать лет бессменно членом завкома был, помоложе пора на мое место, пусть привыкают. Меня отпустите с миром на покой. Уважьте мою просьбу.

Но не уважили просьбу Андриана Ивановича, избрали-таки в двадцать первый раз в завком. Похмурился старик, а сам доволен — кому же не понравится такое уважение? Особенно рад был Андриан Иванович тому, что председателем завкома избран Григорий Антонов, рыжий упрямец, его ученик.

Поздно вечером кончилась конференция. Последними из театра вышли Андриан Иванович, Николай Николаевич и Григорий. У подъезда ждал их директорский «ЗИМ». Старика усадили в машину, и Николай Николаевич наказал шоферу:

— Отвезешь Андриана Ивановича домой.

— А вы? — поднял брови мастер.

— Мы пройдемся по свежему воздуху, — ответил Николай Николаевич. — Потолкуем заодно.

Когда «ЗИМ» плавно тронулся с места и покатился по асфальтовой дорожке к улице, Антонов задумчиво проговорил:

— Когда человек совершает подвиг, ему присваивают звание героя. И за новую умную машину, и за большой урожай, и за важное открытие. Это очень правильно и справедливо. Но я бы награждал Золотой Звездой и таких людей, как наш Андриан Иванович, хотя машин он не придумывал, открытий не делал. Жил тихо и незаметно, людей рабочих воспитывал. Вот собери сейчас на площади весь заводской народ и прикажи:

— Всех учеников Андриана Ивановича Веретенникова прошу поднять руку. И я убежден, — поднялся бы целый лес рук. Подняли бы их и безусые, и с усами, и седые. Вот и рассуди после этого — совершил старик подвиг в своей жизни или нет.

— Совершил, — задумчиво согласился директор и улыбнулся: — А ты напиши об этом Ворошилову.

Антонов взглянул на директора остро, с прищуром и серьезно ответил:

— А что? И напишу!

Они медленно спустились со ступенек и направились на улицу, по-ночному тихую, залитую светом. В скверике безропотно роняли листву молоденькие тополя — была ранняя осень. Слева, за плотным цементным забором, ровно и размеренно дышал огромный завод, тот самый завод, в фундамент которого первый камень положил рабочий человек Андриан Иванович Веретенников.

Человек ищет счастья - img_11.jpeg

СТРАНИЧКИ ЖИЗНИ

Человек ищет счастья - img_12.jpeg
1

На элеватор Лоскутов приехал утром. Шофер подрулил «Победу» к самой конторе. Лоскутов вылез из машины и взбежал на крыльцо. В коридорчике был полумрак. Лоскутов прошел в другой конец коридорчика и открыл дверь директорского кабинета. Директор, пожилой человек с желтым морщинистым лицом, приподнял голову, снял очки, узнав секретаря райкома, поднялся навстречу. Лоскутов сел на табуретку возле стола, положил фуражку на газеты, лежащие стопочкой на краю стола, и спросил:

— Как сдают?

— Плохо, Юрий Андреевич, — вздохнул директор. — Декадный график полетел к чертям. «Южный Урал» в пятидневку ничего не сдавал. Правда, привезли вчера три машины, а зерно некондиционное. Вывалили прямо во дворе: не захотели обратно везти.

Директор нашел сводку и подал Лоскутову. Тот долго и мрачно изучал ее, хмыкал, вороша левой рукой курчавые волосы. Потом секретарь и директор долго прикидывали, какой колхоз может в ближайшие дни подбросить зерна, как это отразится на районном графике хлебосдачи и вообще можно ли «будущую декаду поправить дело. Выходило, что можно. На токах одного «Южного Урала» скопилось столько зерна, что его хватило бы на выполнение чуть ли не одной трети десятидневного задания района. И тогда Лоскутов решил ехать в «Южный Урал».

У машины встретил Рогова и поморщился. Вчерашняя обида на редактора охватила с новой силой. Рогову можно дать лет тридцать пять, хотя ему было меньше. Старил редактора нездоровый цвет лица, и только черные, большие глаза выдавали в нем человека молодого, задиристого и умного. Лоскутов поздоровался сухо и полез в кабину. Рогов, нагнувшись к боковому окошечку кабины, спросил Лоскутова, не подвезет ли он его до «Красного Октября». Лоскутов натянул покрепче фуражку и ответил, что не подвезет, потому что едет совсем в другую сторону. Он тронул шофера за рукав и сказал:

— Давай, поехали!

Но всю дорогу Лоскутова мучило раскаяние. Он упрекал себя за то, что поддался чувству личной обиды и зря так поступил с редактором. И все же старался найти себе оправдание. Написал же Рогов в областную газету, осрамил Лоскутова. В редакции не стали разбираться. Район отстает с хлебосдачей? Отстает. Статья Рогова поступила? Поступила. И давай тискай — критика! Надо посмотреть на редактора с другой стороны. В семье себя неправильно ведет. Словом, с Роговым надо разобраться.

За всю дорогу Лоскутов не обмолвился с шофером ни единым словом. С ним это случалось редко.

Председатель колхоза «Южный Урал» Махров садился в рессорный тарантас, когда из-за угла вынырнула райкомовская «Победа». Горячий карий жеребец, мотнув головой, попятился. Махров, кряхтя, сполз с тарантаса и шагнул к Лоскутову, широко раскинув руки, словно бы желая на радостях обнять секретаря райкома. Лоскутов, улыбнувшись, протянул ему руку и шутливо сказал:

— А тебя, Махров, как на дрожжах разносит. Не по дням, а по часам.

Махров действительно был тучным. Затылок заплыл, выпирал из-под воротника красным складчатым бугром.

— Воздух, Юрий Андреевич, — ответил Махров, — не воздух, а бальзам — благодать одна!

— А харчишки?

— И харчишки, конечным делом, верно заметили. Что есть, того не отнимешь.

— И беспокойства никакого?

— Как сказать? — сузил глаза Махров, догадавшись, наконец, к чему клонит Лоскутов. — Беспокойства хватает, этого добра сколько угодно. Поменьше вашего, а есть. Большому кораблю — большое и плаванье. О вас вот областная печать не забывает, а на нас ладно и роговской газетки. А Рогов-то вас, шельмец, под самое сердце.

— Без этого нельзя, товарищ Махров, — нахмурился Лоскутов.

— Понятное дело. Но кто руку поднял? Рогов!

— Ты мне зубы не заговаривай, не за этим приехал. Лучше покажи, как зерно на токах паришь, а государству не сдаешь.

Через несколько минут райкомовская «Победа», прихватив Махрова, мчалась по проселочной дороге, направляясь на один из токов колхоза.

2

В этот раз на Центральную усадьбу колхоза с молоком ехать вызвалась Лена Огородникова. Ей запрягли сивого мерина, заставили телегу бидонами. Лена устроилась с правой стороны телеги, подложив под себя соломы, подстегнула мерина хворостиной, и телега загромыхала по пыльной дороге.

Возле бригадной конторы встретилась Настенька, зоотехник. По запыленным керзовым сапогам, по косынке, на которой застряло несколько остьев сена, Лена догадалась, что Настенька успела побывать и на пастбище, и на фермах. Девушка сошла на обочину, давая дорогу подводе. Лена остановила лошадь и спросила:

— На центральную еду. Может, передать Косте привет?

Настенька покраснела до слез, сбила подорожник носком сапога.

— Чего ты выдумала, Лена? Он мне ни сват, ни брат.

— Я бы передала, мне ведь нетрудно.

— Нет, нет, спасибо.

15
{"b":"237826","o":1}