ЛитМир - Электронная Библиотека

— Салют, Николай Иванович, Ивин приветствует. С наступающим!

— И тебя тоже. На охоту поедем?

— Какая там охота!

— А то составляй компанию.

— Нет, спасибо. Дело есть.

— Давай.

— Был такой солдат Григорий Медведев…

— А! — перебил Востриков. — Можешь не продолжать. В курсе. Иван Михайлович говорил? Он или нет?

— Он, а что?

— Бурбоном меня называл?

— Называл, — улыбнулся Ивин.

— Узнаю Ивана Михайловича. Последователен. Опоздали оба с Иваном Михайловичем. Запрос послан. Ответ будет не сегодня — завтра.

— Спасибо!

— Очень хочу, чтоб тот Медведев, о котором писала «Пионерка», был нашим.

Ивин положил трубку и облегченно вздохнул. Какой же молодец этот Николай Иванович!

Мать, узнав, что сын снова уезжает, печально вздохнула и произнесла:

— Ох, горемыка горемычная. Да неужто нельзя на после праздника оставить? Горит, что ли?

— Горит, мама. Пылает!

— Коли горит, езжай. К празднику вернешься?

— Обязательно! Не волнуйся, вернусь!

— Вернись, не то наплачусь в праздник одна-то, без тебя, — и она захлюпала носом, вот-вот расплачется. Он обнял ее за плечо, улыбнулся:

— Опять слезы. Не надо, мама!

— Не буду, не буду.

Олег Павлович заспешил на автобус, торопливо обходя большие лужи и перепрыгивая через маленькие.

ДЕВОЧКА С РОМАШКОВОЙ ПОЛЯНЫ

Покоя не будет - img_7.jpeg

Ивин трясся в автобусе и заново переживал спор с Яриным. Хотя Грайский ничем не выдавал своего отношения к предмету спора, тем не менее, молчание его казалось более опасным, нежели угроза Ярина дать нахлобучку на бюро. Ясное дело, что секретарь обкома встанет на сторону секретаря парткома, не будет же он защищать инструктора. К тому же инструктор слишком далеко замахнулся — написал письмо первому секретарю.

Ничего, обойдется. Если потребуется, сам поедет в обком, в ЦК, там-то выслушают, поймут, там поумнее Ярина работают люди и не все такие равнодушные и дипломатичные, как Грайский. Не старые времена, когда заставляли ходить по струнке. Боже упаси, высказаться критически или вдумчиво о том, что дано сверху. Ивин помнил те времена, учился в техникуме, в комсомол тогда вступил. Если, бывало, тот, которого знали великим и гениальным, скажет какое-нибудь слово, пусть даже ничего не значащее, то об этом трубят и в газетах и по радио — мол, это самое гениальное из того, что было сказано им же. Веришь в эту гениальность или нет — дело десятое, но прославляй. И прославляли.

Позднее выяснилась вон какая неприглядная картина. После двадцатого съезда ходили и удивлялись: как же так? Мы-то верили! Как могли такое допустить? А что допустить? Возьми Ярина. Он и сейчас не вытравил в себе дух того времени. Рассердился из-за того, что я написал письмо в обком, через его голову, видишь ли, не было бы Грайского — он бы того и гляди закричал: не твоего ума дело, копайся в своей работе и не лезь туда, куда тебя не просят! На бюро можно поспорить, люди не все похожи на Ярина. Начальник производственного управления — золотая голова, молод, твердый на своем, он-то знает, что к чему. Он едва ли поддержит Ярина. И заместитель Ярина по идеологии, непосредственный шеф Ивина, мужик башковитый и самостоятельный, одногодок Ярину, но ругается с ним часто — из-за яринской демагогии. Еще посмотрим, кто против кого будет воевать на бюро.

Возможно, Ярин хотел взять меня на пушку, у него и такое бывает. Припугну-ка, скажет, Ивина и посмотрю, что получится, при Грайском удобнее сделать: потом никто не переиначит беседу, не фальсифицирует ее. Проверил, называется, высек искру да еще с таким треском!

Но ведь и я не хуже Ярина погорячился. Рыцарский жест сделал: мол, нате, берите, ухожу по собственному желанию! Нервный какой! Уйти-то легче легкого, но что докажешь уходом? Могло обойтись, теперь не обойдется, раз заявление у помощника. Волей-неволей вопрос всплывет на бюро. Из-за письма, может, бури не произойдет, а вот за то, что смалодушничал, всыпать могут, и никто в защиту не встанет.

Покачиваясь на сиденье и глядя на хмурые ненастные поля, Ивин каялся, что погорячился, настрочив заявление. Нехорошо. Надо из Медведевки позвонить помощнику, сказать, чтоб пока попридержал заявление. Помощник аккуратист и педант, ни одна бумажка зря не залежится. Потому и держался чуть ли не двадцать лет на одном посту: и полысел, и очками обзавелся на этой работе.

Однако позвонить сразу не удалось. В красном уголке фермы началось собрание, которое разбирало «ЧП». Олег Павлович, прослышав об этом, что есть мочи помчался на ферму.

Влетел в красный уголок, когда Тоня заканчивала объяснение. Отдышавшись, протиснулся к столу на крохотной сцене, за которым восседал Медведев и животновод-бригадир, рябой и молчаливый Зыбкин Никита. Иван Михайлович не удивился появлению Ивина, пододвинул стул — садись рядом. Олег Павлович скинул в углу мокрый плащ и кепку и сел, торопливо причесывая непокорные волосы. Поднял глаза на Тоню и тут же отвел. До чего она была хороша! Раскраснелась — будто мак расцвел, карие глаза блестели. Нет, она совсем не испугана, не беспомощна, только смущена, и какое милое это смущение. У Ивина целая буря поднялась в груди. Такой красивой и женственной он ее еще не видел. Она же в сто раз лучше Максимкиной Лены!

Тоня стояла вполоборота и, волнуясь, рассказывала: развела карбамид, но ее кто-то позвал. Отлучилась, а прикрыть бочку забыла. Десять коров успели напиться.

Ивин покосился на Медведева: интересно, что он задумал? По лицу не прочтешь, мысли занавесил своими бровищами. У Зыбкина Никиты глаза маленькие, подслеповатые, совсем неприметные на лице с темноватыми ямочками оспин.

Тоня села, Олег Павлович снова посмотрел на девушку в надежде, что она поднимет глаза, поглядит на него. Но Тоня не отрывала взгляда от пола. Ивин ждал, про себя просил — ну, погляди, погляди же! Черт знает, что творилось с ним, вроде бы неудобно смотреть только на нее, заметно же, а сил не хватало оторвать взгляд от пунцового лица.

Кажется ему, что знал Тоню всю жизнь, сто лет, как с нею встретился, честное слово! Погоди, погоди! Давным-давно, в четвертом или пятом еще учился, взял Максимкин велосипед и помчался к Филимоновским выселкам, это на полдороге от райцентра до Медведевки. Мчался, мчался и примчался к березовой роще — остановился, соскочил на землю. Примкнула к березам поляна, на ней — кипень белой ромашки. Не раньше и не потом — никогда больше не встречал такой ромашковой поляны.

Утро тихо плыло по земле. Искристо вспыхивали на ромашках последние росинки. Березы опустили ветви с коричневыми сережками, чего-то ждали. Может, ветерка? Чтоб он прилетел, побарахтался в их сплетениях, Поиграл листьями, покачал сережки? Но ветерок где-то задержался, они же так его ждали!

По ромашковой поляне ходила девочка в розовом платьице. Принцесса, что ли? Нарвала букет ромашек, положила на левую руку и прижала к плечу. Он смотрел и смотрел, забыл, что надо ехать дальше или возвращаться домой. «Принцесса» заметила Олега, улыбнулась и пошла навстречу. Приблизившись, поздоровалась:

— Здравствуй, мальчик!

— Здравствуй.

— Хочешь цветы подарю?

— Нужны они мне!

— На! — и кинула ромашки. Которые долетели до него, которые не долетели. Незнакомка засмеялась и побежала к березкам, оттуда ее звала мама.

Может, то была Тоня? Да наверняка она. Это могла быть только она! Погоди, погоди, когда ты вспомнил о принцессе с ромашковой поляны? Не раньше ли? Не второй ли раз?

Да, забыл! Год назад, когда впервые встретил Тоню. Тогда ромашковая поляна впервые через столько лет явилась ярко и солнечно, будто случилось вчера. Именно тогда, а не сейчас.

Ивин от нечего делать завернул в клуб. Гармонист Федька, разудалый парень, который, кроме игры на гармошке, никакого ремесла по-настоящему не выучил: то воду возил, то навоз убирал, — этот Федька играл «цыганочку», а парни ходили по кругу и долбили деревянный скрипучий пол каблуками штиблет и сапог. После небольшой передышки Федька лихо растянул меха от плеча до плеча, сильно свел их и крикнул:

15
{"b":"237827","o":1}