ЛитМир - Электронная Библиотека

— Танец — кого хошь, того и люблю!

Заиграл вальс. Закружились пары. Олег поискал глазами кого бы пригласить. Тут и заметил Тоню, внутри словно что-то оборвалось, и выплыла из ромашковой поляны русая девочка в розовом платьице. Нынче выросла, превратилась в стройную березку, и платье на ней красивое, и туфли на гвоздиках. Заторопился к ней, боялся, как бы вдруг не исчезла, как бы кто не опередил! Девушка подняла на него ясные, с искорками глаза и доверчиво протянула руку. Танцевали, ни словом не обмолвились. В танце летела послушно, легко, и Олег переживал великое блаженство, говорить не хотел — боялся, что при первом же слове очарование исчезнет. Хотел проводить девушку домой, но она засмеялась и убежала.

С тех пор и приметил ее, с тех пор и следит за нею, но ни разу не поговорил с Тоней с глазу на глаз, и ему казалось, ни разу не выдал себя ничем, но люди заметили. В прятки играл лишь с самим собой. Ловил каждый ее взгляд, замечал каждое движение и жест. Разве она не чувствовала это? Смешно сказать — делался в ее присутствии мнительным. Если Тоня проходила мимо и не глядела на него, то скоропалительно заключал: он ей не нужен! Если была чем-то недовольна, то принимал на свой счет, считал, что это его присутствие вывело ее из хорошего настроения: нужен он ей, как же! Но когда смотрела ласково, когда улыбалась ответно и застенчиво или высказывала какие-нибудь другие знаки внимания, он преображался, ему хотелось безудержно веселиться, тогда казался самому себе симпатичным, даже красивым и умным. Но и в таком приподнятом настроении не решался объясниться. Почему? Сам не понимал. Что его сдерживало? Что старше ее — не причина. Может, положение связывало? Партийный работник, не Федька гармонист! Тому что! С девчатами обращается нахально, лапает всякую, которая ближе. Они верещат да смеются. Однажды и к Тоне подкатился с дурацкой ухмылкой. У Олега Павловича сердце заныло — сделает гармонист пакость, тогда обязательно стукнет нахала по затылку, пусть не зарывается. Тоня глянула на Федьку королевой, тот лишь бестолково заморгал глазами и, подняв двумя пальцами кепчонку, вывернулся клоуном:

— Адью, мамзель, — прохожу мимо.

Нет, Олег Павлович не из тех, кого пугают условности. Работник он партийный, верно, однако человек молодой и не женатый. Глупости творить не собирается, в помыслах нет, но за девушкой поухаживать — кто запретит, кому какое дело? Может, Ярину есть дело? Или Грайскому? Пустое! Они что — сами-то разве монахи?

Олег Павлович терзался — чего же он, в самом деле, канитель разводит? Чувство к девушке настоящее, ведь не настоящее не жжет сердце, не горячит мозг, не волнует желание!

Собрание между тем продвигалось своим чередом. Тоня села, доярки выступать не решались. Как выступать?

Тоня обтерла платочком губы и принялась теребить его кружевную каемку — ждала, что скажут подруги. Пальцы сильные, натруженные. Хоть и стали доить коров машинами, физической работы делать приходилось еще много, и лопата каждый день в руках была и вилы.

Тоня мягким, плавным движением заправила под платок выбившиеся у виска волосы, и в тот момент, когда рука была у виска, пользуясь ею, как заслоном, быстро метнула взгляд на Олега Павловича. Он сумел перехватить его, их взгляды скрестились. У него с новой силой поднялась в груди жгучая буря.

Из оцепенения вывел Медведев.

— Спишь? — пробасил над самым ухом.

— Нет.

— Из-за этого приехал?

— Да.

— Ярин погнал?

— Сам.

— Это ты наябедничал про коров?

— Побойся бога, Иван Михайлович!

— Ладно. Я на тебя погрешил.

— Это Беспалов жаловался.

— Семен?! — удивился Иван Михайлович. — Да не может быть!

Выступала доярка Антонова, ей уже сорок, но стар и мал продолжает ее звать Груней. Насмешливая. Художники страшно любят рисовать таких — разрумяненных толстушек. Юбка подоткнута, руки вставлены в бока, улыбка до самых ушей, лицо лунообразное, а щеки что тебе два спелых яблока. Этакая деревенская фея — кровь с молоком и сила мужичья.

Груня принялась вспоминать давнее, как к ним в первый раз привезли карбамид и они не сразу догадались, с чем его едят. Вспомнила подругу, которая сдуру чуть было тоже не наделала беды с карбамидом, как его еще там зовут — мочевиной. Придумают же — мочевина!

— Погоди же! — говорила Груня. — Да ведь никак с тобой, Нюсь, тогда приключилось-то.

— Память у тебя короткая, Груня! — крикнула Нюрка. — С Серафимой то было!

— Как же это я — конечно с Серафимой! Совсем выбило из головы.

Медведев морщился, морщился и не выдержал:

— Погоди, Антонова, зачем это нам сказки про белого бычка рассказываешь?

— Уж коль собрал нас, слухай тогда, нечего сбивать меня с толку, когда надо, я сама собьюсь.

— Все-таки ближе к делу.

— Я ближе тебя к этому делу, слухайте со своим бригадиром и на ус мотайте. Я, может, сейчас хочу Зыбкина Никиту в холодной воде выполоскать, чтоб он кудри свои поберег.

Доярки заулыбались — у Зыбкина Никиты на макушке матово поблескивала плешь.

— Не смешно, — сказала Груня. — Полотенца кто обещал, ну, кто? Где они? А халаты. Так у нас разве халаты? Эти халаты на обтирку пора. Что не так? Нет, ты скажи, Иван Михайлович, не так?

— Так, так, — подтвердил Медведев, — только ты, Антонова, все же закругляйся. Если мы тут начнем обо всем говорить, разговоров до утра хватит, вам же коров доить-поить надо. Вы мне ясно скажите, что делать с Тоней Зыбкиной, меня интересует ваше мнение. Про полотенца и халаты не забуду, вернемся потом. Вы хотите, чтоб я ее под суд отдал или не хотите? Пока я с вами советуюсь, как лучше из положения выйти. Испортить девушке жизнь, особенно такой красавице, как наша Тоня, — ты не красней, чего краснеешь? — легче легкого, но как все-таки быть, если она провинилась? Как?

— Оно, конечно, — согласилась Груня, — дело тонкое. Мы судили-рядили, и суждение наше такое, вы там как хотите делайте, а на наше разумение надо так: записать Тоньке выговор, да который построже, пусть глазами наперед не хлопает.

— Ладно, так и быть, — согласился Медведев.

— Да после этого дать ей десять нетелей, чтоб она их довела до коров, да чтоб хорошо довела.

— И это в наших силах.

— А уж молочко от тех десяти буреночек мы возместим сообща. А что? Вот хошь с сегодняшнего дня — на десять пропащих молочко дадим сверх плана. Или не дадим, бабоньки? С кем греха не бывает? Ну с кем, ну поднимись хоть одна, с кем греха не случится?

Доярки заговорили наперебой, враз, и Медведев не унимал — пусть покричат, а накричатся — умолкнут сами. Когда гвалт мало-помалу стих, Серафима, жена бухгалтера Малева, тщедушная остроносая женщина, возразила:

— Чегой-то я подрядилась? Она там глазки кому-то строила, не о коровах думала, я же за нее нагрузку буду иметь?

Груня Антонова резко повернулась к Малевихе, свела у переносья жиденькие брови. Олег Павлович подумал, что Груня сейчас отчитает Серафиму, под орех разделает. Доярки затаились — тишина гнетущая пала, слышно было, как во дворе Федька-гармонист орал на кого-то:

— Куда прешь, стерва, куда ето ты прешь?

Но тут же вскочила Нюрка Медведева. Олег Павлович даже зажмурился. Ну, сейчас держись, начнется катавасия. Вспомнит Нюрка ухаживания своего муженька, и попадет Тоне ни за что ни про что. Сунуло же эту Малевиху с возражением, ведь так хорошо получалось. Нюрка стащила с головы платок, тряхнула своими кудрями, и весело, но с ехидной подковыркой прокричала:

— Ой, правильно, Симочка, очень правильно! Зачем тебе лишняя нагрузка, ну, прямо ни к чему, правда ведь, девоньки? Освободим ее от нагрузки, все равно же от нее проку не будет, освободим, а?

— Освободим! — поддержали ее доярки, а Малевиха пробормотала растерянно:

— Я что? Да я не против… Да я так…

— Нет уж освободим! — жестко, словно приговор, произнесла Нюрка и села. Груня сказала:

— Я же всегда говорила: молодчина ты у нас, Нюся, — и к Медведеву:

— Так и запиши, Иван Михайлович, вот тебе наше слово, коль ты за этим словом к нам пожаловал.

16
{"b":"237827","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Темная империя. Книга третья
Под псевдонимом Серж
Сила Шакти
Зов желаний
Как выучить словарные слова с удовольствием
21 урок для XXI века
ГОРМОНичное тело
t
Квази