ЛитМир - Электронная Библиотека

Поработать в обкоме — это, конечно, здорово. Не партком. Масштаб другой. Силенки хватит, Олег Павлович не сомневался, туго спервоначалу придется, как я на любой другой работе, которую приходится осваивать.

А как же совхоз? Помозговать нужно. В совхозе работа конкретнее, ближе к людям, ближе к земле. Не то заберешься, как Максимка, на третий этаж и забудешь, чем пахнет земля, какие песни поют по утрам степные ветры. Максимка забыл, а я не сумею.

Помотался в Медведевском совхозе — бывал чаще, чем в других, нагляделся, как на ходу спит Беспалов, руки зачесались — эх и развернуться можно! Расшевелить, зажечь людей — Медведеву в подмогу. Зачем Грайский про Ивана Михайловича спрашивал? Может, переставить хотят: Ярина на совхоз, Медведева в партком. Зря. Медведев на месте. Послали бы меня в Медведевский совхоз, мы бы развернулись. Тогда пошли бы к нам люди, в первую очередь Федор Алексеевич Лихарев. Он так и стоит в глазах — в комбинезоне поверх телогрейки, без кепки, рыжие кудри шевелит ветерок. Присел на корточки — землю разгребает, овсюг ищет: проклюнулся или нет. Черное семя овсюга положишь на ладонь, плюнешь на него, и оно вдруг начнет крутиться вокруг своей оси. Это природа его так приспособила к жизни. Лежит-лежит в сухой земле, но попала влага, расправляется в нем пружинка, начинает раскручиваться, и овсюг вбуравливается в землю — сам себя сеет. Лихарев и восхищается его приспособленностью, и злится на нее. Такой живучестью пшеница бы обладала! Можно такую вывести или нет? В порыве откровенности поведал Олегу Павловичу:

— Плохо я в школе учился, охоты не было, так из класса в класс с трудом тащился, кончил пять классов и шестой — коридор. А теперь жалею. Была бы у меня грамота, подался бы в ученые. Стал бы придумывать, как отобрать у проклятого овсюга живучесть и отдать пшенице.

С таким интересно рядом поработать. С Антоновой тоже, и с Нюркой Медведевой. Даже Малев пусть покричит, жизнь его научит, успокоится и умнее будет. Впрочем, Малевы для колорита нужны, с такими скучно не будет. Главное — понять сердцем огорчения и радости людей, тогда они тебя примут безраздельно. И будешь для них своим, работать станет куда легче и им и тебе.

Ох, как тянет к ним, к этим людям, потому и просился в совхоз. Не в Медведевский, так в любой другой. И там найдутся свои Медведевы, Лихаревы, Малевы.

А зовут в обком. Тоже интересно, заманчиво, только конкретности, наверно, не будет, как в совхозе.

Эх, застать бы Максимку, посоветоваться бы с ним. Любопытно, чтобы он посоветовал? Сказал бы:

— Рискуй, бродяга! Стоящее дело!

Рискнуть, а? Мать в Челябинск не поедет. И отговаривать не станет, зачем же дорогу сыну загораживать? Всплакнет, как водится, слезы у нее близко. Про внуков снова напомнит: мол, не судьба с ними понянчиться, а так хочется, так хочется. Но посоветует: езжай, а я буду век в родной избе доживать, здесь родилась, здесь и помру, ты меня, старуху, не тревожь. Твое дело молодое, а моего совсем не осталось, мой конец уже виден.

Разве легко Олегу Павловичу оставить мать одну? Был бы брат или сестра — иная стать. Нет, нельзя ее одну оставлять и здоровье не ахти какое хорошее, похварывает часто. Захворает, и поухаживать некому. Коль решится пойти в обком, то мать увезет с собой, как бы она ни сопротивлялась.

Погоди, а Тоня как? Взять да уехать, будто ничего нет, будто не болит и не ноет о девушке сердце?

Никогда раньше не думал, что любовь такая трудная штука, как заноза сидит в сердце, одни переживания. Убежала тогда Тоня, не дослушала, а почему? Что плохого сказал? Наверно, не надо говорить красиво, тем более красиво объясняться в любви, вот Тоня испугалась его красивых слов. Стоит вечером, ждет его, четко очерчивается ее силуэт на фоне освещенного окна, — родная и недоступная. Нет, не может решить судьбу без нее. Если махнуть не домой, а к Тоне? Приехать и заявить: так и так, зовут работать в Челябинск, выходи за меня замуж и поедем строить новую жизнь на новом месте. Черт побери, выход! Окончательное решение — за Тоней. В путь! Долой застенчивость и нерешительность! Да здравствует смелость!

На другой день утром Ивин вылез из автобуса и заторопился к ферме, где должна быть Тоня. Хотел одного — чтоб никто из знакомых не встретился. И надо же случиться — опять попался Малев, словно бы кто нарочно его подсылает. Малев заметил Ивина издалека, будто обрадовался, прибавил шаг, приволакивая ногу. Приподнял шляпу, здороваясь, — вроде писем Ярину и в обком не писал, не кляузничал. Возможно, считает, что Олегу Павловичу ничего неизвестно?

— Дорогому товарищу Ивину — горячий привет! — улыбнулся он приветливо, а Олегу Павловичу хотелось спросить в упор: «Ты что кляузы строчишь, совсем не дорогой товарищ Малев?» Сдержался, не то настроенье, да и задерживаться не хотелось!

— Как, праздник удался? — спросил Малев.

— Нет, — хмуро ответил Ивин.

— Жаль. Не видно вас что-то давно.

— Дела.

— Дела-дела! Вы от бабки Медведихи или нет?

— Из Челябинска.

— О! Значит, новость не знаете?

— Какую новость? — насторожился Ивин.

— Ба! Да вы совсем от жизни оторвались. Весь район знает, сегодня в газете написано. Доблестного героя пионеры разыскали. И кто бы вы думаете это был? Бабки Медведихи сын, Григорий, я его помню!

Значит, выяснилось недоразумение, гордая бабка Медведиха может смело и прямо смотреть людям в глаза. А Малев-то каков! Давно ли шипел: Медведев подкармливает мать дезертира, ах ты, двурушник! Любая добрая весть может померкнуть, если ее первый сообщит вот такой, как Малев. Олег Павлович уже хотел выговорить ему накипевшее, но бухгалтер перехватил инициативу.

— Да вот беда, — вздохнул он, — хорошее в одиночку не ходит. Прошу вас обратить внимание на недоработку товарища Беспалова.

— Что такое? — поморщился Олег Павлович. Малев стыдливо потупил глаза-буравчики. — Какую недоработку?

— Воспитательную. Пашку Сорокина из петли вытащили. Почему из петли? Индивидуальная работа отсутствует, вот где грех.

— Знаете что? Катитесь к дьяволу! — разозлился Олег Павлович и зашагал своей дорогой. Малев вздохнул и осудил поведение Ивина:

— Нервы сдают — нехорошо.

Каков фрукт! Каждая встреча с ним — пытка. Характерец! Накаркал ворон — хороший настрой сбил. И про Григория Медведева не от него бы услышать.

Тоню Олег Павлович разыскал в дежурке, маленькой комнатушке, густо облепленной лозунгами, списками фамилий доярок, разными графиками. В комнату набилось доярок шесть в белых халатах — внимательно слушали Антонову, она, видно, рассказывала что-то интересное. Невольно оглянулись, когда скрипнула дверь. Олег Павлович поздоровался, глазами разыскал Тоню и заметил, что на ее щеках вспыхнул румянец. Отвела взгляд в сторону. Антонова поздоровалась за всех и сказала:

— Думали, Зыбкин Никита. Любит он бабьи секреты подслушивать. Беседу будете проводить?

— Вы только что проводили, — улыбнулся Ивин, — не стоит еще. А нужна мне Тоня. Выйди на минутку, Тоня.

— Мы еще посмотрим, — шутливо заметила Антонова, — отпустить или нет.

— Голосовать, что ли, станете?

— Подождешь!

— Голосуйте скорее.

Тоня смутилась, опустила голову и заторопилась к выходу. Короткая дорога от окна до двери казалась длинной и мучительной, потому что спину жгли любопытные взгляды подруг. Ивин выскочил из комнаты следом за девушкой. Она не остановилась, даже прибавила шаг. Догнал, преградил дорогу:

— Куда же ты?

Она подняла глаза, и он увидел в них и радость, и смущение, и что-то еще необъяснимо теплое и родное и, поняв все, обрадовался несказанно. Не находил слов, пожалуй, любое бы слово показалось мелким, не смогло передать глубину и силу вдруг нахлынувшего чувства. Такое состояние длилось недолго, потом наступило облегчение, буйная радость улеглась, на смену пришло ровное и веселое настроение.

Оба стояли друг перед другом на виду, доярки выставились в окна, но вот, как по команде, исчезли и не появлялись больше — их, наверно, приструнила Антонова. Только Нюрка Медведева высунулась из двери, но чья-то рука и ее затащила обратно в дежурку.

24
{"b":"237827","o":1}