ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Лавр
Речь как меч
Черный лед
Правители России. Короткие зарисовки
Хроники странствующего кота
Меркьюри и я. Богемская рапсодия, любовь и котики
Каким человеком вырастет ваш ребенок? Мораль и воспитание детей
Зеркало Кассандры
Дикая. Будешь меня любить!
A
A

— Какой порядок примем? — спросила Нюся. — Ему дадим слово или прежде кто выскажется?

— Ему!

— Пусть сам!

— Не кричите, еще раз прошу! — рассердилась Нюся. — Не на барахолке. Выходи, Волобуев, и отчитывайся.

Женька даже не поднялся с парты. Огрызнулся:

— Чего мне отчитываться? Нечего мне отчитываться.

— Встань и иди к столу, — потребовала Нюся.

Волобуев неохотно вылез из-за парты, подошел к столу, немного ссутулившись, стараясь всем видом показать, что ему безразлична и смешна комедия с собранием. Но в этой рисовке чувствовалась великая растерянность и испуг. И рисовка-то нужна была только для того, чтобы как-то скрыть эту растерянность. Волобуев поправил очки, но пока не начинал.

— Женька, — сказала Нюся, пронизывая его своим взглядом, — ты нам не крути. Ясно? Времени у нас мало, уже поздно, завтра на работу. Выкладывай как на духу.

— Нечего мне выкладывать!

— Не ломайся, Женька! — пробасил каменщик Иван Максимов, медвежковатый медлительный малый, отчаянный окальщик. — Говори, а то осердимся.

Волобуев протер очки платком, опять надел их, вытер вспотевшие пальцы — они дрожали.

— Я, товарищи, не так виноват, как вы считаете.

— Это мы посмотрим!

— Оправдаешься потом!

— Ну, говори, говори, — торопила Нюся. — Не теряй времени.

— Я не оправдываюсь. Оправдываются виноватые. В клубе Липец расхулиганился, Юрка к порядку его призвал. Ну, Борис заартачился. Семенова другие ребята поддержали, выгнали Борьку. Он и пригрозил Юрке: мол, на узкой дорожке встретишься, голову сверну. А домой пошли, на нас и налетели.

— Ты видел кто?

Волобуев промолчал.

— Продолжай, — сказала Нюся.

— Чего продолжать? Юрка одного стукнул, тот с копытков долой.

— А ты?

Женька замялся, пролепетал невнятное:

— Их много… Думаю, на помощь надо позвать. В клубе дружинники были. Ну, я за ними и побежал.

— Значит, удрал?

— Позор, Волобуев! Товарища в беде бросил! За дружинниками, видите ли, он побежал. Эх, ты!

— Ты — подлый трус, Женька! Подлый, подлый! — закричала Настенька, вскакивая на ноги. — Да как ты после этого в глаза людям будешь смотреть, мне, маме моей, Юре, Владимиру Андреевичу, всем! Трус! Ненавижу! — она расплакалась, упала на парту.

— Успокойся, Настенька! — сказала Нюся. — Успокойся, родная. Нам надо собрание продолжать.

Волобуев снял очки, принялся протирать их платком. В классе воцарилась тишина.

Поступок Женьки Волобуева был настолько дик, несуразен, настолько не вязался с высокой моралью, которой все они привыкли руководствоваться с малых лет, что сразу никто и не нашелся, что сказать. И само это молчание было жестче и убийственнее гневных слов.

Мой знакомый учитель - img_6.jpeg

Мой знакомый учитель - img_7.jpeg

— Можно сесть? — повернулся Волобуев к Нюсе.

— Постоишь! — зло оборвала его Дорошенко. — Какие у вас соображения, товарищи? Может, вопросы?

Задал вопрос Владимир Андреевич.

— Записку мне подкинул ты?

— Я…

— Почему не пришел, когда я звал?

Волобуев не ответил.

В классе поднялся невообразимый гвалт, Нюся уже не в силах была навести порядок и стояла строгая, покусывая губу и упершись правой рукой о стол. Вострецов что-то записывал в блокнот, потом вдруг вскочил и неожиданно властно крикнул:

— Товарищи, да вы что?! Никогда на собрании не были, что ли?!

И сразу все смолкли, послушались горячего призыва Вострецова к тишине.

— Ты Липец видел? — опять спросил Глазков.

Женька молчал.

— Ничего он со страху не видел, — подал голос машинист крана Левчук. — Он и записку писал со страха. Ох, и свистун ты, Женька!

Выступали страстно и гневно. После каждого выступления заметнее и заметнее горбилась у Волобуева спина. Он не смел поднять от пола взгляда, только устало переступал с ноги на ногу, словно бы пробуя прочность пола: а вдруг ненароком провалится и придется лететь в тартарары? У всех одно требование. Просить комсомольскую организацию разобрать поведение Волобуева и решить, достоин ли он быть комсомольцем. Из школы исключить обязательно.

Ребята не в меру горячились, Владимир Андреевич понимал это хорошо. И не вмешивался только потому, что хотел дать всем высказаться. Вострецов оказался парнем экспансивным. Слушал ребят заинтересованно, ероша свои волосы, и они у него уже не были такие прилизанные и чинные, какими вначале. Он то и дело вставлял реплики, крутился, порывался встать. Владимир Андреевич усмехнулся про себя: «А ты, брат, как я погляжу, парень чуткий — все к сердцу близко принимаешь». Такой Вострецов ему больше был по душе, чем тот, каким предстал перед собранием — с безукоризненно зализанными волосами.

— Друзья! — не выдержал Вострецов, вскакивая и подходя к столу. — Разве так можно с плеча рубить? О человеке ведь идет речь, не о чурбане, а о человеке! Из школы-то зачем исключать Волобуева, подумайте сами! Чего вы этим добьетесь? Плохие вы люди, вот что я вам скажу.

По классу прошелся, как ветерок, недоуменный вздох, который можно было понять требовательным вопросом к Вострецову: как это — плохие люди?!

— Да! И не смотрите на меня так. Что ж получается? Выгнать Волобуева из комсомола, выгнать из школы. Я вас спрашиваю, куда выгнать? Разве хорошие люди так делают, а? Делают?

Вострецов выжидательно замолчал, но никто не набрался смелости ему ответить, даже Нюся Дорошенко.

— Видите, Владимир Андреевич, молчат, — обратился Максим к Глазкову. — Поделом, молчите, — и сел на свое место, вытащил из кармана носовой платок и под партой, чтобы никто не видел, начал обтирать вспотевшие руки…

Владимир Андреевич признательно пожал ему руку чуть повыше локтя и сказал шепотом:

— Правильно. Я тоже так думаю. Мне теперь и выступать необязательно.

Собрание кончилось поздно. Решение приняли одно: просить комсомольскую организацию обсудить поведение Волобуева. Владимир Андреевич из школы вышел вместе с Максимом Вострецовым. Ночь выдалась пасмурная. Падал мягкий крупный снег. Пальто и шапка у Максима побелели. Владимир Андреевич снял перчатку, собрал со своего плеча снег, сжал его в комок и бросил впереди себя. Вострецов улыбнулся:

— Сейчас бы в снежки! Люблю подурачиться.

— Вы женаты?

— Второй месяц. О, жена у меня серьезная, чтоб подурачиться — ни-ни! Говорит, на тебя вся молодежь смотрит, а ты будешь резвиться, как мальчишка, что о тебе тогда подумают!

— Не бойся, хорошо подумают!

— Я ей тоже. Ничего! Договоримся!

— Конечно, договоритесь! А Бориса Липец вы знаете? — спросил Владимир Андреевич. Вострецов ответил не сразу, после большой паузы.

— Знаю. До седьмого учились вместе.

— И Василия Николаевича тоже?

— А кто Василия Николаевича не знает? Любого спроси, даже мальчишку. Талантливый человек, между прочим. Но за Бориса я его виню!

— Почему же? — заинтересовался Глазков.

— Захотел Борис шофером сделаться, из восьмого класса ушел. Василий Николаевич воспротивился. Мол, учись дальше, до института. Я понимаю: намерения у него были хорошие. Но нельзя же и с мечтой человека не считаться. Правда ведь?

— Правда.

— Борис сбежал из дома, пропадал где-то год, вкусил вольностей, вернулся домой и пошло-поехало у него вкривь да вкось. Теперь и Василий Николаевич ничего поделать не может. Парень он неплохой, я ведь не верю, что он с Семеновым так расправился. Пофордыбачить Борис любит, но чтоб такое!

— Взялись бы вы за Бориса.

— Он же не комсомолец.

— Странный вы народ, ей-богу, — возмутился Глазков. — Если не комсомолец, значит, черт с тобой, пропадай, коль охота?

— Не совсем так, конечно…

— Именно так. Вы же видите, что Борис не так живет, вот ты мне почти всю его историю рассказал. Взялись бы за него всей комсомолией, разве бы он устоял перед вами?

— Возразить вам нечего, что тут возразишь. Между прочим, в шестом классе Борис мальчонку спас, из речки вытащил. Родители мальчонки книгу ему подарили «Как закалялась сталь» с благодарственной надписью.

15
{"b":"237828","o":1}