ЛитМир - Электронная Библиотека

— На самолете ее везти можно?

— Доктора говорят, можно. Ради этого я и привез ее.

— Что ж, направим. На Большой земле вылечат. Самолет будет сегодня. Если девочка не собралась, можно и в следующий раз…

— Почему же? Готова хоть сейчас…

— В таком случае зайди к Мартынову. Пусть забронирует место в самолете.

— Бегу. До свидания, — вскочил со стула Кравцов. — Ай, какое доброе дело сделаем!

Последние слова Кравцова были заглушены телефонным звонком. Камлюк протянул руку к трубке.

— Корчик?.. Приходи… Инициатива?.. Да твои комсомольцы богаты на выдумку… Веди всех сюда… Не опаздывай, мы собираемся уезжать.

Один за другим заходили в кабинет люди, рассказывали о своих желаниях, планах, просили совета. И все, с чем приходили они, было по-своему важным, неотложным, являлось частицей напряженной боевой и трудовой жизни советской Калиновщины. Меньше всего говорили о пережитых трудностях, о своих личных нуждах, а прежде всего думали об интересах своих коллективов, заботились о партизанах.

— Какие у нас люди, Пилип! Золото! — взволнованно проговорил Камлюк, когда вышел последний посетитель.

Открылась дверь. В прямоугольнике ее выросла фигура Романа Корчика. За его спиной виднелось несколько парней и девушек.

— Можно? — спросил Корчик, задержавшись в дверях.

— Давай, давай! Со всей делегацией! — сказал Камлюк.

Роман Корчик жестом руки пригласил комсомольцев войти. Это была молодежь колхоза «Первое мая». Недавно, во время налета вражеской дивизии на район, их деревня была почти полностью сожжена, многих ее жителей фашисты расстреляли. Камлюку это было хорошо известно, он видел пепелища, обугленные сады, видел трупы стариков и детей.

Гостеприимно рассадив молодежь вокруг стола, Камлюк взглянул на смуглую лет восемнадцати девушку-комсорга и спросил:

— Какое же у вас дело?

Девушка бросила взволнованный взгляд на Корчика, словно спрашивая: «Мне говорить?» Камлюк, поняв ее, улыбнулся.

— Рассказывай…

— О детях у нас забота, товарищ Камлюк… В нашей деревне осиротело несколько малышей. Ни родителей, ни родственников… Расстреляли гитлеровцы. Со всей деревни осталось в живых человек пятнадцать — те, кто были в боях или спрятались в лесу.

— А вы где были? — поинтересовался Струшня.

— Мы, члены дружины, участвовали в боях вместе с партизанами, — девушка поправила платок на голове и продолжала: — Как же быть с этими детьми? Мы, комсомольцы, думаем каждый взять в свой дом по ребенку.

— Молодцы! Какие вы молодцы! — воскликнул Камлюк и, почувствовав, как что-то подступило к горлу, поднялся со стула, молча прошелся по комнате. — Наступит мирное время, мы всех таких детей заберем под одно крыло… Дом специальный для них откроем. А сейчас… — он задумчиво поглядел на комсомольцев. — Хорошее дело вы задумали… Рассказывайте дальше.

— Дальше пошло гладко, — тепло улыбнулась девушка. — Райком комсомола помог… Мы написали обращение к комсомольцам района. Во всех деревнях надо таких детей взять под опеку.

— Вы на своем бюро уже обсудили это? — спросил Камлюк у Корчика.

— Только что. Вот пришли к вам согласовать текст обращения, — Корчик вынул из планшета лист бумаги, исписанный аккуратным почерком, и протянул его Камлюку. — Хотим через газету обратиться к молодежи.

Камлюк не спеша прочел вслух обращение и, посмотрев на Струшню, сказал:

— Неплохо, правда?

— Хорошо!

— Что ж, друзья, действуйте, — перевел Камлюк свой взгляд на комсомольцев. — Поддерживаем вашу инициативу. Печатайте обращение и — за работу. Дадим указание всем колхозам и отрядам, чтоб они помогли вам.

Наступило молчание. Поглядывая на комсомольцев, Камлюк думал о детях-сиротах. Вдруг, появившись в дверях, его окликнул Сенька Гудкевич:

— Кузьма Михайлович! Прибыл вестовой из областного центра.

— Пусть заходит.

Корчик поднялся со стула, за ним и все комсомольцы. Они попрощались и, расступившись у порога перед вестовым, прервавшим их беседу, торопливо вышли из кабинета.

— Через станции Могилев, Бобруйск и Гомель сегодня утром прошло несколько эшелонов гитлеровских войск с танками, броневиками и орудиями, — сообщил вестовой, стоя перед Камлюком и Струшней. — Разведка захватила «языка». Выяснилось, что гитлеровцы бросают пять дивизий на Калиновку и соседние с ней районы.

— Интересно, дорогой приятель! — сказал Струшня и полез в карман за портсигаром.

Камлюк молчал, отвернувшись к окну. Губы его плотно сжались, насупленные брови собрали на лбу сетку морщинок. Вдруг его внимание привлек нарастающий гул. Черная точка в небе над Заречьем как-то невольно попала в поле его зрения и очень быстро стала увеличиваться. В окно посмотрели и Струшня с вестовым. Все поняли, что это за самолет, но не трогались с места. Только позже, когда вдали на Зареченской улице раздались один за другим два взрыва, все побежали в огород, к узким и продолговатым земляным щелям.

Камлюк успел заметить, как потревоженные гулом рванулись из гнезда молодые аисты. Они летели в сторону Родников и не видели, как их дом вместе с вершиной старой березы рухнул на землю.

3

Возле нивского ветряка было людно. Второй день стояла ненастная погода, за все лето выдался первый такой продолжительный и порывистый ветер и как раз в дни, когда у людей появилось зерно нового урожая. А тут еще черной кошкой прополз по деревням слух: «Фашисты собираются наступать на Калиновку, задумали блокаду, так что побольше намелите муки, люди, подготовьтесь, чтоб на случай беды в запасе был сухарь или лепешка».

В мельнице вокруг жерновов толпилось много сельчан. Немало было их и во дворе. Прячась от косого дождя, они стояли в затишье под ветряком и прислушивались к далекому грохоту, доносившемуся с востока. Люди говорили об этом грохоте, о хозяйственных делах, о погоде… Направление беседы изменилось, когда вдруг далеко на полевой дороге показалась группа всадников.

— Партизаны!.. — сказала женщина, подпоясанная полотенцем с вышитыми концами. — Такая погода… Каково-то им под дождем…

— А что, по-твоему, пусть сидят сложа руки? — откликнулся Макар Яроцкий. — Им, кума Настя, не до сидения теперь. Чуешь, как гремит?

— Да оно давно уже гремит, — вмешалась в разговор Хадора Юрковец. — Говорят, немцы горы рвут, чугунку новую прокладывают.

— Вот голова еловая! — сердито возразил Макар. — Нашла что сказать. Оккупанты начнут строить? Жди! Они только разрушать умеют… И откуда ты такое взяла, сидя на печи? Это же особенный грохот. Послушай, голова, сообрази да не мели языком… Фронт!

Хадора пробормотала что-то себе под нос и быстро ушла на мельницу.

— Да что тут говорить, — поддержал Макара мельник, борода которого, как и вся одежда, была густо покрыта мучной пылью. — Когда землю рвут — бухает… А это рокочет, будто картошку по желобу сыплют. А что ночью в той стороне творится! Все небо огнем полыхает!

— Видел и я, — вступил в беседу другой старик, ковыряя палкой землю у своих ног. — Сегодня всю ночь просидел у окна. Сидел и думал: не у Гроховки ли фронт? Уж больно сильно бьют.

— Это в соседнем районе. Люди рассказывали, что фашистов там собралась тьма. На наш район собираются идти, — сказала Настя.

— Все может быть. Подъедут партизаны — надо спросить, — рассудил старик с палкой и, вздохнув, добавил: — Не дай бог снова видеть тут проклятых злодеев.

Послушать беседу и посмотреть на всадников собрались многие. Южный ветер быстро гонял крылья ветряка. Из мельницы доносился равномерный перестук и скрежетанье жерновов. Когда всадники подъехали ближе, мельник воскликнул:

— Да это же наш Злобич!

— Правильно… Зять твой, Макар, едет. Готовь пол-литра!

— Да не гуди ты над ухом! — огрызнулся Яроцкий. — Лучше скажи, кто это еще с ним.

— Видимо, связные. Точно! Вон вижу Сандро. Между прочим, забавный хлопец. Заезжал как-то ко мне, когда Гарнак еще был комбригом.

— Где-то он теперь?

51
{"b":"237854","o":1}