ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Когда же к нему в келлию входил какой-нибудь из образованных людей, Феофил говорил: "Я невежа, простец несведущий и неученый; в состязание с вами входить не могу, а пустословить не хочу; чего доброго, вы, нынешние мудрецы, пожалуй, и меня собьете с пути".

Так говорил он людям, гордым своею мнимою мудростью. Но, когда к нему приходил простой человек, жаждавший полезного слова, Феофил принимал его охотно, хотя не удлинял беседы. Он говорил какую-нибудь знаменательную притчу или даже резкий урок, освещавший посетителю все его душевное состояние. Часто он давал какую-нибудь вещь, незначительную, но содержавшую намек на предстоявшую человеку участь.

На внешность свою Феофил, занятый молитвою, не обращал никакого внимания, навлекая на себя от некоторых укоры в неряшестве. Он носил ветхую одежду, всю исшитую белыми нитками; грудь была почти всегда полуоткрыта, на ногах изорванные туфли, а то иногда на одной сапог, а на другой валенок. Голова была иногда повязана грязным полотенцем. Замечали, что, чем неопрятнее он одет, тем неспокойнее внутреннее состояние его души. Когда Феофил приступал к своим келейным молитвам, он надевал на себя мантию, а перед чтением евангелия и акафистов, надевал епитрахиль и фелонь и зажигал три лампады. Опоясанный по телу железным поясом с иконою Богоявления, которой он никогда не снимал, он клал множество поклонов, а для отдыха прислонялся к стене или ложился на узкую скамью. Постоянно занятый внутреннею своею жизнью, он не заботился о порядке в келлии и, когда его спрашивали, как это он допускает у себя такую неустроенность, он отвечал: "Пусть все вокруг меня напоминает мне о беспорядке в моей душе". Кроме стола, налойчика и скамейки, в комнате ничего не было. Печка топилась курящимся нерубленым бревном, и в комнате бывало так холодно, что замерзала вода. Но старец, надев тулуп и валенки, становился на молитву и, весь охваченный ею, уже ничего больше не замечал.

Денег Феофил не брал, а, если, после долгих о том просьб, и соглашался взять, то тут же раздавал их бедным. Чтоб не оставаться праздным, он сучил шерсть, вязал чулки и ткал холст, который давал иконописцам для их работы. Трудясь, он читал наизусть псалтирь и разные молитвы.

Получая пищу из братской трапезы, он перемешивал все вместе — сладкое с горьким и, когда ему говорили, как это он может делать, он отвечал: "Ведь и в жизни сладкое перемешано с горьким". Но часто старец вовсе не касался пищи, оставляя ее всю для бедных и странников. Вообще пост он соблюдал чрезмерный.

В конце 1844 г., крайне ослабев силами, подвижник стал проситься перевести его к Больничной церкви Киево-Печерской Лавры. Но вместо того он определен в Голосеевскую пустынь, лежащую в очаровательной местности в окрестностях Киева.

Многие, по слухам о высокой жизни его, хотели его видеть, и тогда он, для избежания мирской славы, усилил свое юродство. За это он был удален на так называемую Новую пасеку. По значительности расстояния очень было трудно старцу ежедневно приходить к службам, и его перевели неподалеку, в Китаевскую пустынь, окруженную высокими поросшими густым летом горами. Старец уходил в глубь леса и целыми днями погружался в молитву. Еще теперь показывают тот пень, на котором он иногда целыми сутками молился о прощении всего мира, неведущего, что он творит, и скорбел о растлении века.

При внешней угрюмости, кроткий и незлобивый сердцем, он на самые жестокие оскорбления отвечал мольбою о прощении и терпением побеждал злобу.

Замечательную мысль высказал он однажды:

"Молиться надо за врагов. Они большею частью сами не видят, что творят. Да они даже и благодетели наши: нападками своими они укрепляют в нас добродетели, смиряют на земле дух наш, а на небе сплетают нам райские венцы. Род человеческий приходит в изнеможение, подвижники ослабевают в силах, и тем только и спасаются, что их гонят и причиняют им скорби".

Нечасто делился старец своими думами, и лишь в глубоком сознании о необходимости того. "Смотри, — сказал он одному из близких к себе, — не сей пшеницы между тернием, а сей на тучной земле; да и тут еще хорошо разглядывай, нет ли лебеды, чтоб не выросло плевелов, заглушая ростки пшеницы".

Несколько странно стоял старец в церкви. Он обыкновенно отворачивался от людей к стене и никогда не подымал своих опущенных глаз. Так же, когда он участвовал в соборном служении, он стоял в пол-оборот от стоявшего пред алтарем, кланяясь на восток. Один брат спросил его о том: "Бог видит мою простоту, отвечал старец, я делаю все по положенному. Но когда углубляюсь мыслью в совершаемое таинство, то забываю и себя, и то, что вокруг меня. Я вижу во время Божественной литургии луч, крестообразно сходящий с высоты и осеняющий служащих, — но иногда не всех; вижу росу, сходящую на Дары. Тогда все мое существо несказанно восторгается, и во мне все гласит: "Свят, свят, свят, Господь Бог Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея… Я не оправдываю себя, брат, в том как я стою, — я говорю только истину. Но никому не открывай ее".

Недолго пробыв опять в Голосеевской пустыни, старец вернулся умирать в Китаев, и здесь часто говорил о близкой своей кончине.

В последние месяцы о. Феофил охотнее говорил и, прося не забывать в молитвах смердящего Феофила, не скупился на советы и наставления.

"Любите, — повторял он, — любите друг друга любовью святой и не держите гнева друг на друга. Не прельщайтесь ничем. Не прилагайте сердца ни к чему земному. Все это оставим здесь. Только одни добрые дела пойдут с нами на тот свет. Чаще надо молиться и оплакивать свои грехи, да не свои только, но и своего ближнего".

Много хранилось рассказов о прозорливости о. Феофила и силе его молитв за больных.

Ровно за месяц до кончины старец вовсе перестал вкушать пищу, принимая лишь кусочек антидора, омоченный в воде.

У него стали пухнуть ноги от долгого стояния, но сн продолжал по-прежнему ходить в церковь и почти ежедневно приобщался.

За несколько дней до смерти он просил, чтоб 28 октября ему принесли св. Дары в келлию, и несколько раз напоминал о том, прибавляя, что это в последний раз, и что он больше никого не будет беспокоить.

Рано утром в этот день он приобщился и совсем успокоился. Перед вечернею велел зажечь у себя ладону со смирной и засветить пред иконами лампадку.

Затем он сам поставил чрез порог келлии скамейку, велел зажечь восковую свечку и подать крест, которым обыкновенно осенял приходивших к нему.

Благословив потом своих послушников, старец тихо предал душу Богу. Это было в 3 часа дня 28 октября 1852 г., в день памяти преподобномученицы Параскевы, нарицаемыя Пятницы, особенно им чтимой.

Иеросхимонах Феофил был роста скорее высокого. Его светлое лицо и ясные голубые глаза не соответствовали угрюмости, какую он принимал в обращении с людьми. Говорил он глухо и быстро, употребляя преимущественно малороссийское наречие. Часто видали его плачущим и никогда смеющимся.

Его могила находится в Китаевской пустыни, близ Свято-Троицкой церкви, на северной стороне.

РОСТОВСКИЙ ИЕРОМОНАХ АМФИЛОХИЙ

Иеромонах Амфилохий, долгое число лет стоявший у раки святителя Димитрия Ростовского, был чтим не только одними жителями Ростова.

Многочисленные богомольцы, бывавшие у мощей святителя, все оставались под обаянием светлой, истинно монашеской личности его, и повсюду разносили рассказы об его удивительной кротости, духе постоянной молитвы, тихих и мудрых советах его. Окруженное всеобщим уважением при жизни его, — не забыто имя иеромонаха Амфилохия и по его смерти.

О. Амфилохий, в миру Андрей Яковлевич, родился 9 октября 1748 г. в Ростове. Его отец был приходским священником.

Первоначальное обучение он получил в доме своего отца. Примечая хорошие его способности, отец стал учить его очень рано, с шести лет. На седьмом году он уже мог свободно петь и читать.

Эти успехи и привязанность мальчика к духовным книгам радовали его родителей, как хорошее предзнаменование.

92
{"b":"237871","o":1}