ЛитМир - Электронная Библиотека

Интересно, не от этого ли он заболел? О боже, я просто хочу знать, что происходит.

Когда Джордж вернется из магазина, я наверное, попрошу его пойти со мной ко мне домой. Это недалеко, но снаружи как-то гадостно, и уже почти комендантский час. Только сейчас я поняла, отчего так жутко. Улицы пустынны, но не только поэтому. Там нет даже солдат.

В последние дни их грузовики все время маячили поблизости. Где же они все?

Воскресенье, 5 МАЯ

Снова у Джорджа. Прошло почти двадцать четыре, часа с тех пор, как я вернулась из дома сюда, а я все не могу перестать плакать. Едва дышу. Рука так трясется, что пишу с трудом.

Я доюсь, что если не напишу этого, то не поверю, а если запишу, тогда это будет правдой. А я не хочу, чтобы это было правдой. Пока Джордж и его мама баррикадировали дверь, Алекс сказал мне, что я должна написать. Он сказал, что однажды это может оказаться важным. Я снова заплакала, не знаю почему. Но Алекс попросил меня, и я напишу. Я должна. В тебя, дневник.

Тут все тихо. Папа Джорджа еще не вернулся с фабрики. Он не пришел домой прошлой ночью, и я видела, как жутко волнуется мама Джорджа. Она тоже не может не думать о том, что случилось со мной вчера. Я вижу это по ее глазам. И все-таки она пакует какие-то сумки. Не думаю, что она верит в его возвращение, взаправду, и от этого меня даже подташнивает. Что происходит? Почему военные не прекратят это? Кажется, будто все вокруг пытаются убраться из Лондона. Снаружи темнеет, вдалеке что-то горит, воют автомобильные сирены.

Люди сердито кричат друг на друга, и потом – вопли. Это хуже всего. Не сами вопли, а то, как внезапно они обрываются. Мне хочется свернуться калачиком под одеялом и дождаться, когда все кончится. Но я не могу. Мне надо хотя бы, наверное, отчасти ожидал, что мы найдем, примерно, то, что нашли, особенно, после того, как я сказала, что мама заболела. Нет, он не мог ожидать то, что мы на самом деле увидели, никто бы не мог, но, думаю, он был готов к самому невероятному. По лестнице он поднимался, молча, и лицо его вроде как напряглось. Он стал выглядеть старше.

Мы пробыли в квартире, наверное, с минуту, прежде чем Джордж выволок меня наружу и мы побежали вниз, на улицу. Эта минута, кажется, растянулась у меня в голове на год. Я все еще вижу это. Пытаюсь забыть, но это все время перед глазами, и даже слезы ничего не смывают.

Я открыла дверь и вроде крикнула «привет». В гостиной что-то разбилось, и я взглянула на Джорджа, но он не обернулся. Он шагнул вперед и толкнул дверь гостиной. Я, должно быть, что-то говорила, потому что помню, как замолчала. Помню, как подумала, что все совсем плохо. Все чертовски хреново. Помню эту мысль очень ясно, потому что очень редко употребляю это слово. Барби вставляют его чуть не в каждую фразу, точно дешевые проститутки. Но тогда именно оно пришло мне в голову.

Там была кровь. Много крови. Бабушка сидела в кресле, но голова ее странно скособочилась, и рот был широкий-широкий. Сперва я даже не поняла, что с ней. Ее одежда была залита чем-то красным, и она смотрела прямо на меня.

Мои пальцы покалывало, кажется, я попыталась что-то сказать, но вместо этого сделала шаг вперед, чтобы лучше видеть. Не помню, как переставляла ноги. Мне не хотелось ничего рассматривать, правда не хотелось, но со стороны дивана послышался какой-то шум, и я вроде подумала, что, может, дикая собака как-то проникла в квартиру и напала на бабушку. Не знаю, что я увидела сперва. Может обоих одновременно. Горло бабушки было разорвано, сбоку свисал лоскут кожи. Тонкая струйка дыма поднималась над ковром, воняло гарью. Может, поэтому я опустила взгляд. Да, верно, поэтому. Она уронила сигарету, и та прожгла в ковре черную дырку. Пахло, как жженой пластмассой. Помню, я подумала, что маме это не понравится, и тут я заметила папины туфли, торчащие из-под дивана: ноги его вроде как дрожали. И еще помню влажный звук, такое хлюпанье, быстрое, жуткое и жадное, а потом Джордж схватил меня и потащил назад. Помню, его рука была горячей, а моя – ледяной. Помню, как заглянула за спинку дивана и увидела папу. Мама сидела на нем верхом. Она выглядела даже смешно с задранной юбкой и порванными колготками. Мама, такая аккуратная, опрятная. Она любит выглядеть пре-зен-та-бель-но. Но это была не мама. Просто кто-то, похожий на маму. Из плеча у нее торчал нож. Наш нож из кухонного набора, вогнан по самую рукоятку, но она, кажется, даже не замечала этого.

Вокруг блестели осколки вазы с кофейного столика, волосы той, похожей на маму, были мокрые, с неряшливого пучка свисали нарциссы.

Донышко вазы все еще было в руке у папы, но хватка уже разжалась. Вода бежала по маминому лицу, промывая розовые дорожки на чем-то алом, размазанном вокруг ее рта и по подбородку.

Она не смотрела на нас, а снова с шипением впилась зубами в папино плечо. Так шипят змеи. Кошмар.

Папа тихо вздохнул. Не закричал, ничего такого. Но и этого выло достаточно, чтобы мы кинулись прочь.

Я снова плачу. Не удержаться.

ПОНЕДЕЛЬНИК, 6 МАЯ

Сегодня Алекс ушел куда-то со своими друзьями из колледжа. Вернулись они с ружьями, которые нашли в брошенном армейском грузовике.

Сказали, что в городе полный хаос, все главные дороги перекрыты, не ходят ни поезда, ни метро, ничего. Мне снова захотелось заплакать, но я не заплакала. И даже не удивилась. Мама Джорджа сказала, что мы можем выбраться из города пешком и отправиться в Кент или еще куда-нибудь, где меньше народа. Ее глаза красные и опухшие от постоянных слез, и она все время мнет и комкает свой носовой платок, так что мне даже хочется вырвать его у нее из рук.

Алекс переглянулся со своими друзьями, потом заставил маму сесть. Он заговорил с ней, как с маленьким ребенком, что очень странно, и, кажется, это еще сильнее напугало меня.

Хоть бы она перестала плакать. Она ведь должна действовать как взрослая.

– Там нападают на людей, мама. Там небезопасно.

– Кто нападает на людей? Солдаты?

Один из друзей Алекса хмыкнул, но тут же заткнулся, едва Алекс зыркнул на него.

Нет, дело в вирусе. Он меняет людей.

Днем на улицах небезопасно. Даже если тебя не разорвут на куски, кажется, достаточно царапины или укуса, чтобы стать такой же, как они.

– А где войска? Что делает правительство?

Алекс пожал плечами:

– Не знаю, мам. Может, пытается найти лекарство или что-то вроде того. Но сейчас, думаю, безопаснее всего будет укрыться в городе.

– Укрыться?

– В прошлом году дядя Саймон переоборудовал чердачок над своей конторой в квартиру. Он зарабатывал, сдавая ее парочке оппозиционеров. Туда можно подняться по откидной лестнице.

– Саймон? Но он же... Откуда ты знаешь?

Не думай об этом, мам. Главное, если они ворвутся в дом, то не узнают, что ты там наверху. А мы будем приносить тебе еду, и все остальное и заботиться, чтобы у тебя все было в порядке.

– В каком смысле? А где будете вы?

– Не волнуйся, мам. У нас есть, где разместиться, и мы хотим попытаться сражаться со всем этим.

У меня в животе все перевернулось. Знаю, это неправильно, после того, что случилось с мамой и папой, и бабушкой, мне просило нельзя думать про такое, но какой-то части меня явно понравилась идея спрятаться где-то с Алексом.

Уж тогда бы он от меня никуда не делся, если бы мы оказались заперты вместе. И тогда он увидел бы, что я не просто маленькая девочка и что мы созданы друг для друга, а когда все это кончилось бы, я стала бы старше и мы поженились бы, или что-то типа того.

Я сумасшедшая? Я, наверное, самая эгоистичная девчонка, на свете. Но когда он сказал, что сам в укрытие не пойдет, у меня защемило сердце.

32
{"b":"237873","o":1}