ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Прочитав письмо, хозяин комнаты сдвинул очки на кончик носа и просто сказал:

— Ну что ж, живите, если по душе моя «скорлупа». — Над его добрыми голубыми глазами внушительно клубились густые белые брови…

И Таня поселилась у Авдея Петровича.

Это был, несмотря на свои семьдесят лет, довольно крепкий старик с небольшой прямоугольной бородой и седыми курчавыми волосами, плотным полукольцом облегавшими глянцевитый купол лысины. Таня заметила одну особенность его лица: глаза были ласковыми и постоянно смеялись, а брови казались сердитыми, даже грозными, Роговые очки, которыми Авдей Петрович пользовался для работы и чтения, тоже имели особенность. Оглобли их были так замысловато изогнуты в разные стороны, что когда он утверждал на носу эту хитрую оптику, в правое стекло смотрелась грозная мохнатая бровь, в левое — часть щеки и нижний краешек смеющегося глаза, и все это при сильном увеличении…

Имела особенности и квартира Авдея Петровича, которую он называл скорлупой. Не очень тесная и не слишком просторная, комната была обставлена простой, уже изрядно потертой мебелью, необъяснимое исключение среди которой являла посудная «горка» из какого-то необыкновенного дерева, отполированная до зеркального блеска. Она сразу привлекла внимание Тани нарядным видом. Остальные особенности вернее было бы назвать обыкновенностями, К их числу относился и предложенный Тане стул с расклеившейся на сидении фанерой. Казалось, своим видом он подтверждал правоту древней ремесленной мудрости о «сапожнике без сапог». На стене висели репродукции шишкинских «Сосен», несколько семейных фотографий, ходики, страдающие одышкой… Один угол комнаты был отгорожен ширмой и служил хозяину опочивальней. У стены стояла чистенько прибранная кровать с кружевным одеялом и накидками — следами девичьих рук. Перед нею — этажерка со стопкою книг, посредине — массивный стол на точеных ножках, а у дверей большой старинный сундук и повешенный над ним вышитый коврик с оленями и лимонно-желтой луной.

Авдей Петрович работал на одной из мебельных фабрик столицы, жил вместе со своей внучкой, девятнадцатилетней Настей, пошедшей по стопам деда; она работала фрезеровщицей на той же фабрике.

Настя домой пришла поздно. Она оказалась на редкость веселой и общительной девушкой. Несмотря на несколько более широкий, чем ей хотелось бы, нос и не в меру полные губы, она несла в себе неповторимое обаяние молодости, которой дышало и ее доброе лицо, и постоянно веселые, голубые, как у деда, глаза.

Девушки сразу подружились. Настя тут же пожелала уступить свою кровать, но Таня наотрез отказалась. Первый московский ее ночлег состоялся на сундуке под ковриком с оленями…

Утром началось знакомство с Москвой. С вечера получив «инструкцию» от Авдея Петровича насчет возможных маршрутов и способов отыскания своего переулка, Таня поднялась чуть свет и вышла из дома.

Прозрачное и чуть розоватое утреннее небо окрашивало город в легкие теплые тона. Нежные отсветы ложились на стены домов, на мостовую. Долго ходила Таня по Красной площади. Смотрела на мавзолей, на рубиновые звезды кремлевских башен. Чудные кремлевские звезды, не виденные еще никогда в жизни, но жившие рядом постоянно, с первых сознательных лет ее детства, теперь были здесь, близкие, сияющие, несмотря на слепительный свет неба. Снизу они казались невесомыми и, если долго смотреть, как будто летели над головой, и куда-то далеко-далеко, но не улетали, оставались здесь, с Москвой, с Таней… Единственные и, притом, земные звезды, которые светят и днем!..

В сознании ее в эти минуты тесно сливались в одно несколько памятных строчек отцовского письма и слова солдата, подарившего ей табакерку…

Таня до вечера бродила по Москве, ездила в метро. Побывав в трех нотных магазинах, накупила нот, давным-давно знакомых на память, лишь бы поиграть на рояле здесь же в магазине, будто для пробы; без музыки она не могла прожить спокойно ни одного дня… Не раз успела заблудиться. В свой переулок попала поздно и с другого конца.

Авдей Петрович встретил ее вопросом:

— Ну, потеряшка, раз десяток заблудилась, наверно? — и услышав в ответ, что всего только «три разочка», удовлетворенно заявил: — Ну, молодец! Годишься, значит, в москвички!

До приемных экзаменов в консерваторию оставалось еще несколько дней. Таня жадно знакомилась с Москвой. В нотные магазины она ходила каждый день, покупала ноты, «пробовала» их здесь же, иной раз даже забыв перевернуть страницу. Она постоянно опасалась, как бы не раскусили продавцы ее маленького плутовства. За рояль всякий раз усаживалась с опаской: «Наверно, уж приметили, что вот каждый день повадилась нахальная девчонка бренчать на рояле…» С тревогой вглядывалась в лица продавцов, но ничего не могла прочитать, кроме узкопрофессиональных забот. И продолжала свои «музыкальные покупки».

Один из дней выдался дождливый. Оставшись одна в квартире, Таня стала разбирать книги на этажерке. Наткнулась на «Северную повесть» Паустовского, полистала… Книга сразу понравилась. Начала читать и не могла оторваться.

Читала до прихода Авдея Петровича. Внимание ее привлекло одно место: столяр Никитин полировал книжные полки на квартире всемирно известного писателя («наверно, у Горького…» — подумала Таня) и, показывая ему великолепие красного дерева при свете обыкновенной свечи, вспоминал слова о музыке из пушкинского «Моцарта и Сальери». А писатель («ну конечно же, Горький!») привел в комнату каких-то людей, показывал им чудеса необыкновенного дерева и говорил о «прелести настоящего искусства — будь то литература или полировка мебели».

«Значит, если человек очень любит свой труд, ему в работе музыка может слышаться!» В этом было что-то напоминавшее разговор в комитете комсомола еще давно, когда получала комсомольский билет.

Таня поделилась мыслями с Авдеем Петровичем, вызвав его этим на разговор о том, на что из семи его отшумевших десятков ушло без малого шесть, о большом искусстве столяра-мебельщика.

Авдей Петрович сидел за столом, сцепив руки и немного наклонив голову. На лысине его, сбегая к виску, вздувалась синеватая жилка.

— Взгляни, — говорил он, указывая на шишкинские «Сосны», — вот художник деревья изобразил. Хорошо изобразил, слов нет, проник в природу. Только вся ли красота здесь? В том и дело, что нет — только самые ее вершинки! А внутрь, в сердце дерева ни один художник еще не проник. А красота в нем особенная тем, что показывать ее надо такой, какая она есть, без всяких прикрас, а то испортишь только… Ну и суди сама, насколько велика красота, к которой ничего и прибавить нельзя. Она и есть самая большая на свете! Красивей ее не сделать, а вот сильней показать можно. Над этим и трудимся мы, столяры, те, разумеется, которые свое мастерство уважают…

От Авдея Петровича Таня узнала совсем необыкновенную новость. Оказывается, в каждом дереве есть душа, не такая, как в человеке, а особенная, до которой добраться можно только через мастерство и талант, да еще через мозоли на руках…

— Мне, конечно, до такого таланта далековато, — вздыхал Авдей Петрович, — хотя и умею кое-что, и мозолями не обижен.

Он повернул свои руки ладонями кверху, долго смотрел на них. Потом сказал: — Дай вот сюда твою руку для сравнения.

Таня протянула руку. Он снисходительно улыбнулся, увидев ее мягкую ладонь и длинные тонкие пальцы.

— Вот и у тебя, и у меня искусство, а скажи-ка ты мне, годится в вашем деле такая лапа, вроде моей?

Таня пыталась представить себе, как бы зазвучал, скажем, шопеновский этюд или вальс под пальцами Авдея Петровича, кряжистыми, пропитанными политурой и покрытыми множеством мозолей. Рядом с его огромной ладонью ее рука напоминала рябиновый листок, упавший возле тысячелетнего дубового корневища…

— Видишь, к каждому искусству руки свою пригонку должны иметь, — сделал вывод Авдей Петрович. — Кому рояль, кому клеек с политурцей… Только все одно другому родное. Потому тот столяр, про которого Паустовский написал, во время полировки и вспоминал про музыку…

20
{"b":"237889","o":1}