ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Степан, находившийся в первой цепи, смотрел в ту сторону, откуда вылетели конники, с мучительной тревогой ожидая увидеть отряд Терехова. Но проходили минуты, а никто не появлялся. Только серые вихри носились по долине да родниковыми брызгами сверкали клинки.

— Рубай, хлопцы! Рубай! — услышал Степан очень знакомый голос.

И не успел он сообразить, кому принадлежал этот голос, как перед самым его носом проскакал Безбородко на сером в яблоках коне. Вот он уже настиг одного марковца, тот закрылся сверху винтовкой. Однако удалой кавалерист опустил клинок лишь для обмана врага, а вторым ударом развалил его надвое.

Необычайная встреча с Безбородко, о котором Степан больше года ничего не слышал, укрепила надежду.

«Терехов, скорей! — мысленно торопил Степан товарища. — Бросай все—отводи людей! Отводи людей, иначе опоздаешь: три белогвардейских бронепоезда задымили на линии, конники уходят. Сейчас начнется контратака».

Над цепями сухо рвалась и визжала шрапнель. С правого фланга доносилось протяжное «ура»; туда поскакал Семенихин, опасавшийся обходного движения белых.

Цепи залегли под обстрелом бронепоездов, окопались.

— Опять «Три святителя» перед нами, — заговорил рядом со Степаном балтийский матрос, присланный Октябревым для связи.

Степан повернул к нему голову, держа указательный палец на спусковом крючке винтовки.

— Слушай, моряк, — сказал он, просяще, — просемафорь ты, пожалуйста, Павлу Михалычу. Отодвинуть, мол, эту коробку надо… Терехова заслонила — стоит на ходу.

— Есть, товарищ комиссар.

Матрос уполз в лощинку, затем вылез на пригорок и замахал флажками. Вскоре «Стенька Разин», выбрасывая из починенной трубы черный дым, понесся на «Трех святителей». Он летел с предельной скоростью, открыв беглый огонь из орудий. Вражеский бронепоезд вначале двинулся было навстречу, отвечая из тяжелых английских пушек. Но, видя, что противник не сбавляет хода, а расстояние между ними быстро сокращается, дал контрпар. Потом, отстреливаясь, метнулся назад.

— Товарищи! За мной! — Степан выскочил на полотно железной дороги, когда рельсы еще гудели и содрогались от промчавшегося за белыми «Стеньки Разина».

Он увидел в низине, возле речки, пылающие избы Сергиевки, а ближе — неровную цепочку бойцов, которые стреляли на бегу по колоннам марковцев, спешившим наперерез. От деревни пылила вслед за советской пехотой пулеметная двуколка; лошади скакали галопом, ездовой кружил над головой концами вожжей. Но вот заработал поставленный марковцами на треногу «люис» и первой же очередью повалил лошадей.

— Товарищи! Огонь по чернопогонникам! — кричал Степан, посылая пулю за пулей.

Частая винтовочная пальба красноармейцев с насыпи остановила противника. Остатки заградительного отряда уже карабкались на откос. Степан всматривался в бойцов, отыскивая среди них младшего братишку. И чем больше убеждался, что Николки здесь нет, тем невыносимее горело сердце.

«Погиб… убили!» — стучало у Степана в голове.

Взбираясь на песчаный косогор, Терехов прочитал в потемневшем взгляде Степана немой вопрос, болезненно дернул забинтованным плечом:

— Не знаю… Если только с кавалеристами… В общем — беда!

— Товарищ комиссар! — окликнул вестовой, прискакав с запиской в руке.

Антон Сёменихин писал: «Степан Тимофеевич! Корниловская дивизия заходит к нам в тыл — торопись!»

Снова замахал матрос флажками, и «Стенька Разин», выполнив задачу, пронесся мимо, расписанный свежими вмятинами и прорехами в броне. Пехота отхлынула в поле на исходные позиции.

Ночью полк вынужден был оставить занятую деревню, а потом его захлестнуло шумным потоком отступающей армии, катившейся все ближе и ближе к Орлу..

Глава сорок девятая

Когда Николка вышел из погреба, пленных уже построили в огороде. Он увидел знакомых бойцов, ожидавших решения своей участи. Марковские офицеры с винтовками и примкнутыми штыками разговаривали между собой, прогуливаясь вдоль строя.

Первой мыслью Николки было нырнуть в стог сена или соломы, притаиться до ночи, а там… Но его сразу заметили. Офицеры, повернувшись, смотрели на мальчишку, как бы недоумевая: почему он стоит отдельно?

Николка понимал, что каждая секунда промедления несет ему гибель. Однако ноги не слушались. Парнишка забыл о наставлении Севастьяна, о зипунном пиджаке, делавшем подростка похожим на возчика. Он с жалостью глядел на товарищей, попавших в беду.

«Бачурин тоже здесь», — различил Николка среди пленных усталое, без улыбки лицо разведчика.

И вдруг подбежал к нему, протиснулся за первую шеренгу. Красноармейцы молча расступились, давая место, и снова сомкнулись, закрыв паренька со всех сторон.

Один из офицеров, самый молоденький, розовощекий, у которого на плечах гимнастерки были просто нарисованы химическим карандашом погоны поручика, не упускал из виду Николку. Проходя перед фронтом, он посматривал на подростка своими темно-голубыми, в густых ресницах, веселыми глазами и вдруг тихонько, с поощряющей улыбкой спросил:

— Доброволец?

Не требуя ответа, зашагал дальше. Бачурин протянул назад руку, легонько дернул полу зипунного пиджака:

— Ничего! Черт не выдаст—свинья не съест…

— На доброту господ рассчитываешь? — проворчал Касьянов. — Эх, лихач московский… Вот ты и схватился с Деникиным!

— Поручик Камардин, ведите пленных на станцию, — басовито приказал старший офицер.

— Слушаю, господин штабс-капитан, — козырнул веселый поручик. И, сделав пол-оборота, скомандовал: — Прямо по дороге, шагом марш!

Он вскинул винтовку на ремень и пошел впереди колонны на. станцию. Встречные офицеры и казаки с любопытством разглядывали красных. У всех было чрезвычайно приподнятое настроение. Только что сообщили по телефону о занятии Добровольческой армией Курска.

— Стрелять нада, рубить нада! — заорал горловым голосом черный джигит, затянутый в коричневую черкеску, с обоймами серебряных газырей на груди, в рыжей дагестанской папахе, сверху перекрещенной золотым позументом. Он загородил конем дорогу и, выкатив маслянистые глаза, наезжал на пленных.

— Нельзя, нельзя, — сказал Камардин миролюбиво.

— Па-а-чему? — горец рыскал хищным взглядом по рядам безоружных воинов, по их бледным лицам, и когтистая рука его, похожая на лапу стервятника, уже впилась в эфес дорогой дамасской сабли. — Па-а-чему нельзя? Эй, кунак сатаны, твоя башка рубить нада! — … крикнул он Бачурину, вероятно, признав в нем кавалериста.

Николка судорожно прижался к москвичу, сознавая полную беспомощность. Но поручик решительно стал между горцем и пленными с винтовкой наперевес и пропустил колонну мимо.

— Па-а-ручик от сохи… — прошипел черный джигит вслед Камардину и добавил еще несколько ругательств.

Этот случай поразил Николку и впервые дал ему понять, как и многим другим пленным, что белая армия далеко не едина в своем составе, что даже среди офицерства есть «поручики от сохи», которых здесь ненавидят и презирают за обыкновенную человечность.

Тускло светило сквозь разорванные ветром тучи осеннее солнце. Пылила дорога, уползая вдоль речки, где утром Бачурин посрамил вражеских кашеваров, отняв у них приготовленный для целой роты завтрак. На полпути к станции работала водяная мельница. По-праздничному одетый мельник вышел посмотреть на захваченных красноармейцев.

— А-а, попались, — ехидно посмеивался он, опираясь на сруб колодца. — Тоже стреляли… Куда уж вам с господами воевать!

Поравнявшись с колодцем, пленные попросили офицера разрешить им напиться. Жажда мучила людей, израненных физически и духовно к исходу боя.

— Стой! — скомандовал поручик. — … Можете пить!

Усталые, в пропотелых рубахах, красноармейцы окружили колодец, загремели бадьей. Пили через край, черпали котелками, наливали во фляги. Толкались, спешили, видя, с каким нетерпением прохаживается офицер.

Мельник засеменил к дому и тотчас вернулся, держа в одной руке большой кусок пирога, в другой — жестяную кружку с молоком.

103
{"b":"237890","o":1}