ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Товарищи! — объявил Зайцев, — есть предложение наши текущие вопросы перенести на конец заседания, а сейчас приступить к обсуждению основного вопроса повестки: «Об урегулировании взаимоотношений между Комитетом чехословацких эшелонов на станций Курган и Совдепом»... Вы не возражаете?

Грабчик кивнул головой.

— Поручик, — продолжал Зайцев, — депутаты хотели бы выслушать вашу точку зрения. Прошу!

— Я это сделаю охотно, — ответил Грабчик, — но нас, кажется, в чем-то обвиняют... Имеются какие-то претензии.

С нарочитой медлительностью он достал из нагрудного кармашка мягкий замшевый футлярчик, извлек из него толстую сигару и, откусив кончик, закурил.

— Прошу слова!

И с заднего ряда поднялся пожилой, но еще крепкий человек, с рыжей окладистой бородой и «прокуренными», изжелта-седыми усами.

— Говорите с места, товарищ Репнин! — громко сказал председатель городского комитета партии Климов, бывший писарь запасного стрелкового полка, сидевший рядом с Зайцевым.

— Что ж, с места, так с места, — сдержанно отозвался Репнин. В его глуховатом голосе явственно прозвучали нотки скрытого волнения. — У нас на элеваторе горы зерна, на холодильнике еще с войны лежат запасы консервов. Мы можем помочь голодающим рабочим центра! Да вот беда: над нашим добром не мы хозяева! На станции теперь командуют чехи... А в Москве, товарищи, от нас ждут помощи! Сам Ленин ждет!..

Депутаты хорошо знали Репнина, стрелочника станции Курган: он сопровождал хлебный маршрут, который был торжественно отправлен в Москву трудящимися Кургана с месяц тому назад.

Откашлявшись в кулак, Репнин тихо заговорил:

— Приехали, значит, мы в Москву. Я как комендант эшелона явился в Кремль, доложил честь по чести и собрался уходить. Ан, нет: пригласили меня к самому Ленину. Вхожу в кабинет, Ильич навстречу: «А-а, из Сибири!». Усадил на диван, сам сел рядом и стал расспрашивать: как, значит, мы доехали, не случилось ли каких происшествий в пути... Спросил, как мы живем. А на прощанье сказал: «Враги хотят удушить революцию голодом. Сибиряки должны нас выручить хлебом».

Репнин поверх очков, сползших на самый кончик носа, медленно обвел взглядом переполненный зал, и его глаза молодо заблестели.

— Вот какой наказ дал нам товарищ Ленин!

Зал загудел. Люди повскакали с мест, возбужденно жестикулируя. Зайцев позвонил в колокольчик, призывая к спокойствию.

Грабчик с невозмутимым видом продолжал курить, распространяя вокруг пряный запах дорогой сигары. «Ах, сволочь!» — зло думал Зайцев, исподтишка наблюдавший за ним.

— Поручик! — сказал он. — Может, теперь вы дадите объяснение незаконным действиям чехов на станции? Народ, сами видите, требует!

Не выпуская изо рта дымящейся сигары, Грабчик поднялся, заговорил сухим голосом, словно отдавая команду:

— Господа! Я готов признать известную долю вины. Мы не всегда были справедливы... Но, поверьте, мы не имели дурных намерений, стараемся быть лойяльными но отношению к вашей революции... Чешский народ питает симпатии к русским!

— Народ — да, но не вы! — резко прервал Климов. — Товарищи депутаты, все, что говорил этот господин, — ложь. Не друзья они, а враги! Их цель — задушить Советы, учинить расправу над большевиками... Средь бела дня хватают наших людей, увозят неизвестно куда...

— Это клевета! Я протестую! — с пафосом воскликнул Грабчик. — Для обвинения нужны доказательства...

— Доказательства?! — голос Климова снизился до шепота, но был слышен в каждом углу притихшего зала. — А за что вы расстреляли телеграфиста в Шумихе? Оказывается, вам понадобилось убрать свидетеля вашего черного заговора. В его дежурство генерал Гайда вел переговоры с комендантом чешских эшелонов в Омске... Не так ли?

— Позвольте! — взвизгнул поручик. — Разве я ответственен за действия генерала? Об этом я слышу впервые...

— Допустим!.. Ну, а что вы скажете насчет вот этой телеграммы, адресованной лично вам? Огласите, Дмитрий Егорович! — обратился Климов к Пичугину.

Тот вышел на авансцену с раскрытым блокнотом в руке и зачитал: «Петропавловск пал. Власть большевиков свергнута. Взято много трофеев...»

— К сведению депутатов, — громко сказал Пичугин, нахмурившись, — телеграмма перехвачена нами вчера, до того, как эти господа предложили Совдепу созвать «мирную конференцию». — Голос его обиженно дрогнул, но лицо не утратило молодого задора. Карие глаза улыбались. Дмитрий не мог скрыть их блеск, как ни старался.

Депутаты поднялись в суровом молчании, гневные взоры всех присутствующих были устремлены на Грабчика. Рука его заметно дрогнула, и на зеленое сукно упал столбик пепла. Он нервно раскрошил сигару, сунул руку в карман.

— В такой атмосфере переговоры продолжаться не могут! Мы покидаем зал!

...Поздно ночью чехам было вручено постановление пленума Совдепа: снять контроль с железнодорожного телеграфа и охрану со станции, освободить всех арестованных, возвратить отобранное оружие, эшелонам немедленно следовать на восток.

Утром Курган был объявлен на военном положении.

«ПРИКАЗ штаба обороны города.

Лица, замеченные в агитации против власти Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, вносящие смуту и дезорганизацию, распространяющие злостные слухи, будут предаваться суду ревтрибунала. Лица, уличенные в кражах, убийствах, погромах и нападениях на предприятия народного достояния, будут караться революционной властью вплоть до расстрела».

Станционная улица стала своеобразной границей, разделившей город на две части: по ту ее сторону, где проживали железнодорожники, на перекрестках стояли чешские военные патрули; притобольную часть и восточную окраину, на территории которых были расположены советские учреждения, контролировали красногвардейцы. Без пропуска чешского коменданта горожане не допускались на вокзал; станция оказалась полностью изолированной от города.

Красногвардейцы поддерживали в городе порядок. То были рабочие консервного и турбинного заводов, паровозного депо и железнодорожных мастерских, паровой мельницы и электростанции. У них были усталые лица. Отработав дневную смену, они после короткого отдыха на всю ночь уходили патрулировать темные, неосвещенные улицы.

Из деревень стали прибывать боевые дружины крестьян.

Во дворе Совдепа их встречал все тот же Саша Громов. Вид у него был внушительный: из-под черного бушлата с двумя рядами блестящих медных пуговиц вдоль бортов и золотистыми мичманскими нашивками на рукаве виднелась полосатая тельняшка; сверху бушлат был перекрещен пулеметными лентами; на широком поясном ремне висел маузер в деревянной кобуре.

— Откуда, братки? — вопрошал он молодых крестьянских парней и, получив ответ, без нужды поправлял черную с белым кантом фуражку, из-под которой лихо выбивался упрямый чуб. Строй подтягивался. Довольный произведенным эффектом, Саша отдавал команду «вольно» и уже добродушно говорил:

— Угостите, братки, самосадом... Страсть соскучился по домашнему табачку.

Часть крестьян явилась без оружия, другие имели одну винтовку на двоих; в дружинах оказались люди, не внушающие доверия. После тщательного отбора удалось сформировать две боевые дружины.

Пичугин знакомился с командирами крестьянских дружин, с их вооружением, обмундированием и настроением людей. Самой подготовленной оказалась Моревская дружина, которую привел солдат-гвардеец Андрей Пичугин. Встреча с братом обрадовала Дмитрия: среди защитников города будут крестьяне родного села!

Были братья не похожи друг на друга. Только глаза словно одни и те же у каждого — в них много упрямства и силы.

Угнетало Дмитрия чувство тревоги. Казалось: допущена какая-то ошибка.

Зайцев, внимательно просмотрев списки дружинников, спросил:

— Фамилия одного из командиров Пичугин. Случайно, не родственник?

Дмитрий слегка обиделся: он был связан с Зайцевым давнишней дружбой по партийной работе на Путиловском заводе, и тот, казалось, должен был знать его семью.

2
{"b":"237895","o":1}