ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Замолчи, болван! — кричит Постников, и Собакин испуганно пятится к двери.

Ее насильно усаживают на стул, ремнями привязывают руки и ноги. По кабинету медленно прохаживается Постников, раскуривающий сигару. Вот он останавливается перед Наташей, раскачивается на носках.

— Отвечай, паршивая девчонка: кто тебе дал прокламации?

Наташа молчит. Следователь рывком вытаскивает изо рта сигару и горящим концом прижимает ее к Наташиной щеке. Она стискивает зубы, чтобы не закричать, но лица не отводит. Постников отнимает сигару, со злостью бросает в угол. Но теперь он уже ни на минуту не прекращает допроса:

— Фа-ми-лии за-го-вор-щи-ков? — скандирует он, и после каждого его вопроса человек, стоящий за стулом, схватывает клок Наташиных волос, накручивает на гвоздь и дергает изо всех сил. Страшная боль обрушивается на истязуемую. Кажется, будто тяжелый молот опустился на голову. Повернуть голову нельзя: застегивающимся металлическим обручем она притянута к спинке стула. Безжалостные руки выдергивают еще одну прядь. Туман застилает глаза. Раскачивающаяся фигура следователя исчезает куда-то, словно растворяется в накуренном воздухе кабинета...

Сознание возвращалось медленно. Наташа подолгу глядела в одну точку, силясь припомнить фамилию шпика, с которым ей делали очную ставку в контрразведке. Его лицо ей кажется знакомым. Да, она где-то его видела. В депо!.. Но как его фамилия?

— Фрося... — тихо, но внятно произносит Наташа.

Пичугина склоняется к ее уху.

— Не бойся, тут все свои...

Пичугина по очереди указывает на стоящих рядом женщин, и при каждом новом имени в глазах Наташи вспыхивают радостные огоньки.

Все сильнее привязывалась Наташа к доброй Ефросинье Корниловне, учительнице из Моревской, дальней родственнице Дмитрия Пичугина. Немолодая женщина, не познавшая радости материнства, щедро дарила девушке свою нерастраченную любовь.

— Фрося, расчеши мне волосы, — попросила однажды Наташа. — Мама мне всегда заплетала косы...

Ефросинья Корниловна с материнской нежностью положила ее голову на колени и осторожно, чтобы не причинить боль, прикоснулась осколком гребешка к густым, пышным волосам. Расчесывая кончики длинных волнистых прядей, сплетала их в толстую косу. А сама-тихо, словно баюкая, рассказывала о себе...

Школа в Моревской помещалась в обыкновенной крестьянской избе. Всего один класс. Посреди комнаты с низким потолком — крохотная печь. Холодно... Замерзают чернила.

Слушая горестную речь сельской учительницы, Наташа невольно вспомнила эпизод из своей жизни... Она училась в Курганской женской гимназии, и ей, как способной ученице, попечительский совет платил стипендию десять рублей в месяц. На эту благотворительную помощь жила вся семья. Денег не хватало на самое необходимое, и Наташе приходилось заниматься частными уроками в домах городских богатеев. И все же она окончила гимназию блестяще: была удостоена золотой медали. Но эту дорогую награду так и не увидела: медаль стоила пять рублей, а в семье Аргентовских таких денег не было. На выпускной бал в гимназии Наташа не пошла, проплакала весь вечер. «Не вешай головы, сестренка, — утешал ее Лавр. — У тебя все впереди... Радуйся, если сделаешь доброе дело для народа, не падай духом, если ошибешься на первых порах...».

Каждая обитательница камеры стремилась чем-нибудь облегчить страдания девушки. Нервное потрясение миновало, она стала медленно поправляться. Наступил день, когда Наташа смогла передвигаться по камере без посторонней помощи. Но походка ее была еще неуверенной: сделав несколько шагов, останавливалась, ища опоры руками:

— Голова кружится, — виновато улыбалась она.

Едва Наташа поднялась на ноги, ее вызвали на допрос, и в камеру притащили опять без сознания. Ефросинье Корниловне с трудом удалось привести ее в чувство. Открыв глаза, Наташа смущенно улыбнулась:

— Фрося, я не помню: не стонала я, когда меня били? Ведь это позор!

Пичугину, немало повидавшую на своем веку, тронуло мужество юной подруги: она молча склонила голову, чтобы скрыть внезапно подступившие слезы.

Девушка с гордостью говорила о своей семье: об отце, отбывавшем при царизме ссылку в Кургане, матери, простой русской женщине, терпеливо сносившей все тяготы и лишения, выпавшие на долю жены революционера, о братьях, смело связавших свою судьбу с великим делом партии.

— А я не успела стать большевичкой! — сокрушалась Наташа и с волнением ждала, что ответит Пичугина.

— Славная ты моя, — говорила Ефросинья Корниловна, — тюрьма для тебя — лучшая школа жизни!.. А еще запомни, Наташа: это ничего, что наш город так далеко от столицы. Если ты сделаешь доброе дело для Родины, Ленин узнает о тебе в Москве...

К весне «допросы с пристрастием» участились. Однажды Наташу привели из контрразведки в мокром, застывшем на морозе платье. Женщины кинулись к ней на помощь, переодели в сухое, оттерли посиневшее тело. Обессилевшая Наташа сразу уснула.

Ночью у нее резко поднялась температура, начался бред. По ее отрывочным, бессвязным словам Пичугина догадалась, что́ с ней произошло. Наташу допрашивали в присутствии самого Колчака, остановившегося по пути на фронт в Кургане в доме Кузьминых. И на этот раз от нее не добились нужных показаний. Кузьминых, боясь навлечь на себя гнев «высокого» гостя, самолично руководил расправой: избитую Наташу вытащили во двор, привязали к колодезной веревке и с головой окунули в ледяную воду. Затем без пальто, в мокром платье, вели, через весь город, до тюрьмы.

Наташа заболела скоротечной чахоткой. В тяжелом состоянии ее перевели в тюремную больницу, в сырой и темный изолятор, оставив на попечение сиделки, невежественной и злой деревенской «повитухи». Наташа, метавшаяся в жару, часами лежала без всякого присмотра на жесткой больничной койке.

Она утратила ощущение времени, не помнила, когда ее принесли сюда: неделю, месяц? А, может быть, полгода? Явь и бред слились воедино...

Наташе мерещилось, что она идет знакомой улицей, по скрипучим ступенькам крыльца поднимается в бревенчатый дом с небольшим палисадником и створчатыми ставнями. Навстречу выходит та, которой нет ближе на всем свете. И слышит Наташа ласковый дрогнувший голос: «Это ты, дочка?». А за дверью светлой, жарко натопленной горенки раздается сонный голос младшей сестренки Таисьи: «Мама, кто это к нам?»... Наташа тянется к матери, хочет обнять, но кто-то больно ударяет ее по рукам. А потом удары обрушиваются на все тело. Она вскрикивает, хочет проснуться и никак не может разжать отяжелевшие веки... Глаза умирающей не увидели звериных лиц палачей — офицеров контрразведки, ворвавшихся в больничный изолятор, чтобы шомполами посчитаться с той, которая выдержала нечеловеческие пытки во имя спасения своих товарищей по борьбе.

Крепись, Наташа! Потерпи еще немного! Ты слышишь отдаленный гул орудий? Это — наши! Красные наступают. Они совсем близко, под самым Курганом! Разведка конных бойцов показалась уже на правом берегу Тобола. Там, среди лихих кавалеристов бригады Томина, Саша Громов, Цыганок. Они спешат к тебе на выручку.

Все плыло перед глазами, боль исчезла. И не койка качается под Наташей. Это сильные руки любимого укачивают ее и уносят, уносят куда-то. Это его голос шепчет над ухом: «Вот и очистили мы нашу землю! Легко теперь, хорошо... И мы вместе... вместе...». Шелестит в лицо нежный ветерок, ласкает щеки. И Наташа, улыбаясь, засыпает навсегда...

Исхудавшая, с прозрачной восковой кожей рука Наташи недвижно повисла с кровати. Но прекрасного лица ее, озаренного девичьей мечтой, не посмела коснуться даже смерть...

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В ЛАГЕРЕ СМЕРТИ

Глухой осенней ночью из Кургана на восток отправился эшелон.

Другие эшелоны, уступая дорогу воинским составам, часами простаивали на запасных путях, а этот шел напроход. При въезде на станцию машинист притормаживал состав, на ходу принимал жезл и, дав прощальный свисток, быстро набирал скорость. И пока за семафором не исчезал хвостовой служебный вагон, на перроне продолжали стоять начальник станции и колчаковский военный комендант, встречавшие эшелон «особого назначения».

34
{"b":"237895","o":1}