ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В дверях показался высокий худощавый старик с седой жиденькой бородкой, в фиолетовой рясе, в сопровождении толстого, лысого пожилого дьячка и, не глядя ни на кого, подошел к аналою.

Наклонив слегка голову в сторону, где стояла Вера Александровна, просившая его служить панихиду, и небольшая кучка ее знакомых, он взглянул своими спокойными и благосклонными старческими глазами на присутствующих, словно бы этим взглядом хотел определить общественное их положение и степень религиозной восприимчивости, не спеша облачился в траурную ризу и тихим, приятным и значительным голосом начал панихиду.

Зажженные восковые свечи осветили маленькую часовню. Лицо покойника выделялось рельефнее среди цветов и казалось еще строже и вдумчивее.

Среди тишины, несколько минут спустя после начала панихиды, вошли Козельские — отец и Тина.

Они встали недалеко от дверей, у стены, по эту сторону гроба. Агент тотчас же подал им свечи.

Многие из присутствующих обратили внимание на элегантно одетую в короткой меховой жакетке молодую девушку с закрасневшимся от мороза красивым личиком. Артиллеристы зашептались. Увидела ее и Леонтьева и, изумленная и негодующая, смотрела на Тину.

Высоко приподняв свою головку в барашковой шапочке, из-под которой выбивались золотистые кудерьки, Тина глядела на покойника, и ни одна черточка ее лица не обнаруживала волнения, точно этот, еще недавно ей очень близкий человек, погибший из-за нее, был обыкновенный знакомый, потеря которого не причиняет горя.

Но на душе ее было жутко, и что-то больное поднималось в ней при виде разлагающегося трупа любовника, еще так недавно красивого, молодого, жизнерадостного, который осыпал ее страстными ласками.

И в то же время она не могла подавить чувство страха и брезгливости и скоро отвела свой взгляд.

— Какая наглость! Взгляни, Козельский здесь! — шепнула Вера Александровна мужу.

И Ордынцев увидал Козельского. Их взгляды встретились. И оба, сконфуженные, опустили глаза.

Тина заметила и негодующие взгляды супругов Леонтьевых, и недоумевающий, серьезный взгляд студента Скурагина, и еще выше подняла свою голову, и на лице ее появилось вызывающее, дерзкое выражение, точно бы дающее понять, что ей решительно все равно, что о ней думают все эти господа.

Она выше этих обвинений. Она не считает себя виноватой в смерти Горского.

Вольно же было ему стреляться? Разве она могла предполагать, что случится то, что случилось? Ведь она не раз говорила Горскому, что не выйдет за него замуж и что она отдается ему, пока он ей нравится, как красивый мужчина, не придавая этой связи какого-нибудь обязательства ни с его, ни с ее стороны…

Она была правдива и откровенна с ним, и он знал ее взгляды, должен был понять характер ее отношений… Не гимназист же он?

Так рассуждала Тина еще сегодня утром, когда прочла в газете известие о смерти Бориса Александровича, и не чувствовала угрызений совести, успокоенная доводами ума, говорившего ее себялюбивой, эгоистической натуре, что она не виновата в том, что Горский оказался таким малодушным человеком.

И Тина без колебаний согласилась, когда отец, крайне недовольный печальной развязкой, предложил дочери ехать на панихиду вместе с ним.

— По крайней мере меньше будут трепать твое имя! — строго сказал он Тине.

Он сердился на дочь, не столько возмущенный ее взглядами и поведением, о котором он догадывался уже из того, что она «бегала» к Горскому, сколько ее отношением к нему, дерзким и вызывающим, и боязнью, что имя его дочери будут «трепать».

— Мне это все равно! Вероятно, и твое имя треплют, рассказывая о твоих похождениях, и ты, как умный человек, не обращаешь на это внимания, — ответила Тина.

— Мое имя не могут трепать! И тебе нет до моих похождений никакого дела! — крикнул вспыливший Козельский, припомнивший, как вчера за обедом Тина нарочно допрашивала о ночных заседаниях.

— Такое же, как и тебе…

— Я отец твой!..

— А я твоя дочь! — насмешливо сказала она и вышла из кабинета, оставив отца в бессильном гневе.

И без того он был не в духе благодаря вчерашней встрече с Ордынцевым.

Тайна его связи с Анной Павловной и тайна его убежища открыты. Придется устроить «гнездо» в новом месте и взвалить себе на шею новые расходы, если Ордынцев окажется таким неджентльменом, что уменьшит или даже вовсе не будет давать Анне Павловне денег на содержание ее и детей. Не менее беспокоила Козельского и мысль о том, что «святая женщина» может узнать об этой связи, если Ордынцев станет рассказывать о том, что видел. Он жалел жену и не хотел доставлять ей лишнего горя. Ради этого он и старался по возможности тщательно скрывать от нее свои авантюры.

А тут еще эта дерзкая Тина! Нечего сказать, хороша дочь! Скорей бы выходила она замуж! — снова пожелал Николай Иванович, решительно не понимавший, отчего это она чурается брака, когда замужем ей несравненно удобнее выбрать любовника, который не станет стреляться… Гобзин был бы покладистым мужем. И от такого мужа, и притом наследника миллионов, она отказывается! А теперь, если эта история самоубийства разнесется в городе благодаря репортерам, Гобзин, пожалуй, во второй раз уже не сделает предложения.

Встреча с Ордынцевым на панихиде тоже не содействовала хорошему настроению Николая Ивановича.

«Положим, Ордынцев разошелся с женой, — рассуждал Козельский, внимательно и серьезно слушавший молитвы и по временам крестясь, когда другие крестились, — и, следовательно, не имеет ни малейшего права требовать от своей жены супружеской верности и быть в претензии на ее любовника, а все-таки лучше было бы с ним не встречаться или по крайней мере не так скоро после вчерашнего…»

И Козельский бранил в душе и себя за то, что явился на панихиду, и Тину за то, что она смела говорить об его похождениях, не выходит замуж за Гобзина и ведет себя совсем неприлично, и покойника за то, что он стрелялся и лежит на столе, давая случай репортерам сплести историю, в которой будет красоваться en toutes lettres[18] имя его дочери.

И все это: и встреча с Ордынцевым, и Тина, и покойник, и репортеры как-то соединялись в его голове в одно общее представление об его расстроенных делах и о необходимости их поправить как можно скорей.

Пока Никодимцев вряд ли может сделать для него многое — разве только дать приличное место. Рассчитывать же при его содействии провести какое-нибудь сомнительное предприятие рискованно. Вот если бы другим зятем был Гобзин…

Раздалось полное тоски заунывное пение: «Со святыми упокой!» Многие опустились на колени. Опустился и Николай Иванович. Тина стояла.

Многие плакали. Девушка, принесшая маленький букет, безутешно рыдала, напрасно стараясь сдержать свои рыдания, и, стоя на коленях, припала головой к полу.

Тина обратила внимание на эту маленькую фигурку девушки, коленопреклоненной в нескольких шагах от себя, и когда девушка поднялась и Тина увидала ее полное скорби, заплаканное, хорошенькое, хотя и вульгарное лицо, ревнивое чувство внезапно охватило Тину.

И она не без презрительного любопытства оглядела с ног до головы девушку и нашла, что у нее топорное лицо и что она скверно сложена.

«Хорош был, нечего сказать! Я и в то же время эта… какая-то горничная или швея!» — с брезгливостью подумала Тина.

Поклонница физиологии, она, разумеется, не сомневалась, что «эта» была так же близка с Горским, как и она.

«Все эти влюбленные порядочные-таки свиньи!» — решила Тина, возмущенная и оскорбленная тем, что Горский, уверявший в какой-то особенной любви, обманывал ее. И она питала теперь злобное чувство к своему бывшему любовнику.

Как только что певчие начали «Вечную память!», Козельский решил уехать, чтоб не пришлось столкнуться с Ордынцевым и раскланиваться с ним.

— Едем! — шепнул он Тине.

Они вышли на двор больницы, где их ожидала карета.

Оба всю дорогу молчали. Козельский был поражен спокойствием дочери во время панихиды. Хоть бы одна слезинка! А ведь бедный Горский любил ее! И она кокетничала с ним, отличала его между другими поклонниками и держала при себе для флирта.

вернуться

18

Открыто (франц.).

56
{"b":"237896","o":1}