ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Писатель, моряк, солдат, шпион
Хулиномика 3.0: хулиганская экономика. Еще толще. Еще длиннее
Аня де Круа
Эпоха пепла
Летать или бояться
Валерий Легасов: Высвечено Чернобылем
Экологическая медицина. Будущее начинается сегодня
Приключения Серёжи Царапкина
Длинный палец
Содержание  
A
A

Прошло еще полчаса, дверь номера распахнулась и появился Белохвостик, заметно более злой, чем после первого похода. Он начал яростно срывать с себя одежду, крича при этом, что больше он на такую провокацию не поддастся и что никакая земная сила не заставит его сдвинуться с места.

Как только Валентин Сергеевич снова принял вид такой же, как у друзей, ожил телефонный аппарат. Белохвостик со злостью сорвал трубку, приложил ее к уху, но ничего не стал почему-то говорить, зато было видно, как выражение его лица начало меняться от раздраженного к озабоченному. Дело в том, что девушка, чуть не плача, обвиняла его в издевательстве над ней. Она до сих пор ждет его у телефона и, если он не хочет приходить, то мог бы сразу сказать, а не заставлять ее столько ждать. Валентин Сергеевич начал оправдываться и оказалось, что девушка пошла к тому телефону, где он ее ждал в первый раз, а он — наоборот — к тому, где раньше была она. Умоляя девушку подождать еще пару минут, Белохвостик свободной рукой начал натягивать на себя брюки. Затем, положив трубку, он быстро, по-солдатски, оделся, друзья опять завязали ему галстук, налили «на посошок» и, похлопав по спине, проводили в путь. Проклиная на ходу гостиницу, которая больше похожа на лабиринт, Валентин Сергеевич помчался на свидание.

Вернулся он уже минут через пятнадцать. Ворвавшись в комнату, Валентин Сергеевич стал срывать с себя рубашку и брюки, не расстегивая пуговиц, бросал одежду на пол и топтал ее ногами. При этом он что-то нечленораздельное рычал, слов разобрать было нельзя. Раздевшись, Белохвостик налил себе полный стакан вина, и в этот момент, как вы уже, наверное, догадались, зазвонил телефон. Валентин Сергеевич схватил трубку и нечеловеческим голосом заорал:

— Что?!

— Валентин, — услышал он нежный женский голос, — вижу, ты никак не можешь найти телефон, у которого я тебя жду, поэтому решила тебе помочь. Выгляни, пожалуйста, в окно.

Держа в одной руке трубку, а в другой стакан, он подошел к окну. Гостиница имела П-образную форму, напротив нашего корпуса, по другую сторону внутреннего дворика, был еще один корпус; так вот, возле открытого настежь окна там — прямо на уровне номера Белохвостика — стояла группа актрис нашего театра и приветливо махала Валентину Сергеевичу руками. Им, наверняка, хорошо было видно все, что творилось в номере мужчин, поэтому они так точно выбирали время для звонков. Поняв, что его разыграли, Белохвостик, вне себя от обиды, запустил в обидчиц почти полным стаканом, но, разумеется, не добросил и только еще раз наказал себя.

Мой режиссер

Моим первым главным режиссером, сыгравшим в превращении меня в артиста важнейшую роль (если не считать, конечно, институтских лет, когда со мной возились, не жалея времени, сил и душевного тепла, Вера Павловна Редлих и Август Лазаревич Милованов), был Валерий Николаевич Раевский.

В те времена в минских театральных кругах Раевский считался вольнодумцем и чуть ли не диссидентом. Человек он прямой, достаточно жесткий, характер у него не сахар и даже не подарок, но профессию свою любит безгранично. Раевский окончил специальные режиссерские курсы у Юрия Любимова на Таганке, очень много у него почерпнул и часто использовал любимовские приемы в своей работе.

С подачи Милованова у меня с Раевским сразу сложились хорошие отношения, потом мне уже самому пришлось «бороться» за то, чтобы они не только не ухудшались, а даже наоборот.

С первых же репетиций он повел себя так, что между нами не установилась та огромная дистанция, которая бывает обычно между главным режиссером и начинающим артистом. Более того, мы работали почти как равные партнеры, а не как начальник и подчиненный. А я, когда чувствую, что на меня ничто не давит, легко раскрепощаюсь и начинаю вносить в свои действия изрядную порцию импровизации и юмора. Думаю, мало кто из режиссеров позволил бы артисту вытворять то, что позволял Раевский мне. Маска шута, которую я часто на себя напяливал, мне порой здорово помогала. Мне, например, никогда не предлагали вступить в партию, это даже в голову никому не приходило, хотя почти всем артистам нашего театра такие предложения делались. Не скажу, что все с готовностью откликались на эти предложения, — большинству они были ни к чему; хотя находились и такие, кто сам рвался в партию, причем, в основном из карьерных или корыстных соображений. В 70–е годы в идеалы коммунистической партии уже мало кто верил, и вряд ли могло быть много желающих вступить, руководствуясь идейными мотивами, в эту организацию. Кстати, отказываться от вступления в партию было очень нелегко, нужно было придумать объективную причину, по которой ты сегодня еще не достоин быть в первых рядах строителей коммунизма. Парторг на время отставал, а потом опять начинал давить, ведь у него тоже был план по приему новых членов. Многие не выдерживали этого жесткого прессинга, сдавались и писали заявления, но были и такие (и даже из старшего поколения), кто не поддался, например, Геннадий Овсянников, Август Милованов, Виктор Тарасов, Галина Макарова, Стефания Станюта и другие.

А Валерий Раевский, вообще, был, по-моему, единственным беспартийным главным режиссером театра в республике. Сколько у него было неприятностей из-за этого, его даже в ЦК вызывали и грозились снять, но он не поддавался. Приходилось идти на всевозможные ухищрения, и когда его совсем уже загоняли в угол, он начинал говорить, что пока не готов, что еще не поставил того спектакля, за который его можно было бы принять, но что скоро у него такой спектакль будет, и вот тогда…

В 70–х годах при Раевском театр им. Я. Купалы достиг пика своей популярности и славы. Это было время самого махрового застоя, а застой, как сейчас все убедились, наиблагодатнейшая почва для театра, лучшего ему, пожалуй, и не надо. Чего в это время не хватало народу? Свободы, правдивого и честного слова, образно говоря, — «свежего воздуха». А где все это можно получить, как не в театре?

По большому счету Раевский — фигура трагическая. Если бы он жил в Москве, возможно, ему было бы легче, но в Минске он фактически всегда был одинок. Занимая высокий пост, руководя «придворным» театром, он был как бы номенклатурным работником, но общаться с партийными бонзами, разумеется, не мог, слишком уж далеки по духу были они от него, он всегда с очень большим трудом переносил необходимые по службе контакты с ними. Наверно, они это тоже понимали и чувствовали, потому что Раевский никогда не страдал от избытка внимания и любви вышестоящего начальства.

Достаточно сложно складывались у него отношения и с актерами в театре. Дружескими они были разве что с Миловановым. Был даже момент, когда его чуть не «съели», «благо» в ту пору проходила кампания гонений на Василия Аксенова, известного московского писателя, диссидента и правозащитника, на сестре которого Раевский в то время был женат. Не следует думать, что были некие злодеи, которые боролись с хорошим Раевским. Театр — средоточие личностей, и взаимоотношения между ними складываются очень часто противоречиво, порой мотивы конфликтов бывают запрятаны так глубоко, что до них не могут докопаться сами участники, хотя в большинстве случаев причины сложившейся напряженной ситуации лежат на самой поверхности и видны всем. Это прежде всего несоответствие между числом талантливых артистов — а их у нас в театре им. Я. Купалы было около полусотни — и количеством главных ролей, которые мог им предложить главный режиссер. За год мы ставили четыре спектакля, в каждом из них не более пяти выигрышных ролей, поэтому неудивительно, что обиженных в театре было очень много, и, если такое их состояние затягивалось, они постепенно становились врагами режиссера. Никто не хотел признавать, что он менее талантлив, чем счастливчики, получившие главные роли, все во всем винили режиссера и считали, что если бы на его месте был другой человек, то все было бы иначе. Иначе, в самом деле, было бы, но вот лучше ли — это вопрос.

15
{"b":"237915","o":1}