ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Да, он счастлив! — проговорил вполголоса путник, глядя на всхлипывающих славных ребят: выстроились вдоль повозки, точно маленькие преступники, и ревут, крупные слёзы капают на платьица, на руки и скатываются на пыльную дорогу.

— Правда, что приедете?

— Приедем, — уверяет путник, — обязательно приедем.

— Вот видите, глупенькие, а вы плачете. Конечно, приедут. Это наши добрые друзья. Верно, батюшка?.. Папины друзья и мамины. Батюшка любит твоего папу и приедет ещё разок… Он любит папу…

— И маму любит? — спрашивает, рыдая, маленький Ива, которого Юла не спускает с рук. — И маму любит, да? — настаивает сквозь слёзы малыш, понемногу успокаиваясь, и, сунув палец в рот, поднимает на мать испуганно-вопросительный взгляд. — И маму?

— Да, голубок, и маму любит… и маму! И Сиду, и Макру, и Иву (целует его), и Раду, и папу — всех любит его преподобие, всех; и твою маму любит, — повторяет Юла, утирая слёзы ребёнку, а украдкой и себе… — Приедет он опять.

— Ваши черты… ваше лицо! — сказал до глубины души потрясённый путник, глядя на неутешного Иву. — Вылитая мать! — добавил он нежно.

— Ах нет… на отца похож, вылитый он, вылитый отец! — сказала Юла, покрывая поцелуями отцовские черты. — Приедет, Ива, батюшка опять. Правда приедет?

— Да, приедем! — шепчет путник. — А теперь — до свиданья! — произнёс он дрожащим голосом, пожал ей руку и посмотрел в глаза.

Хороша была она сейчас как никогда! Глядя на неё, склонившуюся к повозке, такую свежую, Пера сравнивал её с буйно расцветшей среди бутонов розой, — омытая майским дождём, она протягивает свои упругие стебли через садовую дорожку. Он смотрел на неё, лаская детей, и думал и удивлялся себе: где же у него были глаза восемь лет тому назад? А она не сводила с него ласковых глаз, своего искреннего, всегда дружелюбного взгляда. И Пера, охваченный воспоминаниями, не мог выдержать её взгляда, он снял шляпу и ещё раз пожал ей руку, сказав: «Прощайте!» Возница стегнул по лошадям.

Повозка покатила дальше, а ребята остались, крича во всё горло и брыкаясь в бессильном детском гневе. Юла ещё некоторое время провожала взглядом повозку по Большой улице, повторяя про себя:

— Всё же хотелось бы повидаться с Меланьей, увидеть, изменилась ли она!..

А потом подозвала старшего, — он бежал вслед за повозкой, плача и крича, что хочет прокатиться вместе с батюшкой в повозке.

Повозка удалялась всё быстрей и быстрей, ребёнок отставал, надрываясь от крика. Путник обернулся ещё раз. Был он уже далеко, но мог ещё слышать вопли старшего «венца», повалившегося в пыль: «Хочу к батюшке», — и видеть свою милую знакомую. Она нагнала маленького беглецf, который орал и, катаясь в пыли, дрыгал ногами, b склонилась над ним, смеясь, потом с силой подняла и понесла на другую сторону улицы.

— Приехать к ним в гости!.. «Мы так любим, когда у нас бывают гости», — задумчиво повторил про себя путник. — Она счастлива, а я — счастлив ли я? Счастлив ли я? — спрашивал себя путник, погружаясь в раздумье. После долгого молчания, когда город остался уже далеко позади, а по обе стороны дороги тянулись поля, путник махнул рукой, сказав только: «Эх!» (как человек, который поборол и подавил в себе что-то самое дорогое его сердцу), — b окликнул возницу, красивого, смуглого, щегольски одетого парня.

— Эй, Рада!

— Что прикажете, валю преподобие?

— Что ты примолк?

— Смею ли я пускаться в разговоры, если меня не спрашивают!

— Да… однако… не надоело разве тебе молчать всю дорогу? Известно мне, что возницы любят иной раз и попеть…

— Ну, да ведь как когда…

— Как же это так?

— Да вот так! Это, знаете, как придётся. Бывает, скажем, и поют некоторые, да ведь от седока это зависит. Вы вот, как говорится, духовное лицо, и кто знает, понравится ли вам, а что же, значит, я тогда…

— А как может не понравиться? Разве священники не поют, как и остальные люди? Пою ведь я в церкви?.. Мы поём для вас в церкви по воскресеньям, а вам следовало бы нам хоть в будни петь! Не правда разве? — спрашивает, улыбаясь, батюшка.

— Да знаете… оно, конечно, всё правильно, что вы сказали. Вы поёте в церкви, но то особая статья — то песнопения, их нельзя равнять с нашими крестьянскими песнями… А что, вам скучно, когда я молчу?

— Конечно, скучно! Спой-ка… развесели, грустно что-то на душе, тяжко! Но я даже не спросил, поёшь ли ты?

— Кто? Я-то? Как не петь, коли на сердце у меня радость! Ещё как распеваю, батюшка. Я и «Херувимскую» пел в нашем селе… да ещё перед отцом протопопом… этим, что из Старого Бечея.

— Да ну? — удивляется путник.

— Взял я не очень уж высоко, но пришлось целых полчаса таким манером тянуть, едва с грехом пополам вытянул, как оно требуется!.. Вот и получилась моя «Херувимская» чуть не вдвое длиннее всей службы!.. Зато сам отец протопоп спрашивал обо мне! — гордо закончил Рада.

— Да неужели?

— Вся семья наша, да и все односельчане как индюки надулись от гордости за меня и всё расхваливают: «Здоров же, говорят, ты голосить!..» Спросите отца протопопа, как ему понравилась молчанская «Херувимская»?

— Видишь, какой молодец! Вот и спой…

— Вы какую хотите — из тех, что на клиросе поют, или нашу деревенскую, что в коло распевают?

— Да что ж… давай какую-нибудь вашу… Знаешь, спой-ка свою любимую… Вот её и спой!

— Могу, ежели хотите! — сказал парень, надвинул на глаза свою бачванскую шляпу и звонким голосом затянул:

Юла люба, мы с тобой давно родные…

— А почему именно эта песня пришла тебе в голову, — прервал его путник. — Не знаешь разве других?

— Да… как, ваше преподобие, как не знать; знаю целый ворох… Но вы сами сказали: «Спой-ка любимую», — вот я любимую и запел, потому, знаете, жену мою зовут Юла…

— А, так ты женат?

— Да, знаете, как у нас на селе водится… мы не мудрим, на манер горожан… Конечно, а вы что думаете! — гордо произнёс Рада и завозился на сиденье. Он почувствовал себя вдруг более независимо и перекинул правую ногу через сиденье.

— А давно?

— Да четвёртый месяц пошёл… но будто вчера это было, так славно время пролетело…

— Ну как… доволен ты, счастлив?

— Как же мне не быть счастливым, если мы, простите, друг друга любим.

— А, любите?

— Да, вот уже два года и четыре месяца.

— Ей-богу, немало…

— Да нет, батюшка… не знаешь, как и время пролетело!

— И, говоришь, в самом деле любите?

— Да сколько раз на гулянках драться приходилось — и всё из-за неё!.. Всегда возле меня в коло становилась, чтоб рядышком танцевать!

— Почему же ты её сразу не взял?

— Хе, взял бы сразу (как впервые в коло переглянулись), да семья моя долго не соглашалась.

— Почему не соглашалась?

— Да… как говорится, хозяйство у нас большое, а я единственный сын, она же девушка бедная!.. Вот мои и затвердили: неровня, мол, она нам!

— Ну, и как же потом?

— А потом я им сказал: «Если моя Юла нам неровня, то я неровня другим! Её — или никого!» И ещё сказал: «Если не позволите взять её в жены, уйду в солдаты…» И ушёл бы, убей меня бог!

— А они тогда что?

— Пришлось уступить. А отец мне говорит: «Если любишь её больше нас — твоё дело, бери на здоровье! Но я, говорит, тебя с этих пор за сына не признаю. Не получишь, говорит, ничего: на наследство не рассчитывай! Всё, говорит, отпишу городской больнице». А я ему: «Спасибо вам, отец, за всё, что для меня сделали, то есть за то, что меня родили и вскормили как сына! Есть у меня, слава богу, две сильные руки — не какой-нибудь я калека, да у Юлы две, и мы худо-бедно прокормимся и без вашего наследства!.. А вы, говорю, отдайте всё в больницу — пускай поживятся и трезвые и пьяные швабы-подмастерья и пускай молят бога за упокой рацкой души!..» Но не отписал он ничего на больницу — в сердцах слово дал и обратно его взял! На обручении моя Юла поцеловала ему руку, отец расплакался и дал ей девять дукатов и один сольферин. А когда мы вышли из церкви и двинулись к дому, отец был веселее нас всех; хлоп меня ладонью по шляпе и говорит: «Ах ты, кадило тупорылое, сорвиголова! Неплохие у тебя глаза, парень! Губа не дура! Сейчас мне ясно, говорит, что ты и в самом деле мой, как говорится, единственный сын. Да, ты Бирцлиян, потому и удивляться нечего! А Бирцлияны ещё никогда, говорит, кого попало в дом не приводили и не выдавали за кого попало, а всегда выбирали лучшее!» И до того отец размяк, что сейчас больше всех любит и почитает Юлу — только она и снимает с него сапоги, никому другому не доверяет, да никто и не посмеет, — и гордится, что сноха у него красавица. «Красивые кони и красивые женщины, говорят, если не по чему другому, так хоть по этому узнаешь Бирцлиянов».

65
{"b":"237930","o":1}