ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

С запада к мосту примчались другие немецкие грузовики. Солдаты бросились исправлять переправу. Советские артиллеристы по сигналу ракет обстреляли разрушенный мост. Элвадзе командовал группой казаков:

— Филькин, огонь! А вы по-пластунски к болоту, — махнул он рукой остальным солдатам.

Елизаров и Тахав остались на месте.

— Вот вам, черти полосатые! — выругался Филькин, строча из пулемета.

— А моя пуля кривая, что ли? — Михаил хлопнул рукой по своему автомату и заложил новый диск.

Немцы опять побежали с разбитого моста, обстреливаемого артиллеристами и пластунами.

— Здорово! — радовался Элвадзе.

— Русскому здорово, а немцу смерть, — сказал Михаил, помогая Филькину.

Пулеметчик, сбив немцев с моста, прижал их огнем к берегу.

— Вот дает! — восхищался Тахав работой уральца.

— Дает — рядом кладет. Крой, Филькин! — сказал Михаил и вставил вторую ленту.

— Ой! — вскрикнул пулеметчик и свалился на бок.

— Ранен? — спросил Михаил и лег за пулемет. Очереди он выпускал короткие, меткие, отбивая немцам охоту восстановить мост.

Тахав расстегнул шинель и гимнастерку Филькина, начал перевязывать ему грудь. Филькин уныло посмотрел на товарища и положил голову ему на плечо.

— Не оставляйте меня, — прошептал он. Страшные мысли овладели им. Он почувствовал невыносимую боль и зловещую слабость. Руки и ноги обессилели. Ом не мог шевельнуть ими. В глазах медленно темнело…

— Не тоскуй. Вылечим, — сказал Элвадзе, наклонившись над Филькиным. Тахав, накладывая бинт на грудь раненого земляка, утешал его:

— Кончится война, еще покатаемся на конях вдоль по Каме и Белой…

Филькин молча качал головой. Он чувствовал, что минуты его жизни сочтены. Еле слышно он повторил:

— Не оставляйте… — и умолк навсегда.

Друзья положили его на шинель, перенесли за бугорок. Выкопали на сыром берегу Сожа неглубокую могилу. На свежий бугорок земли положили его каску. Друзья сняли каски, постояли с минуту молча.

— Каких ребят оставляем в сырой белорусской земле! — тяжело вздохнул Михаил, отходя от могилы.

Богата белорусская земля болотами. Среди золотистых нив, за околицами деревень, на лугах и в лесах — везде расстилаются бесплодные топи. Болото, к которому отступили казаки от моста, раскинулось широко. Издали смотришь — не налюбуешься девственно свежей зеленью. Поросшее по краям саженным камышом, густой осокой, болото блестит на солнце, как зеленое море. Пронесся легонький ветерок. Камыш и осока колыхнулись. Мелкие ровные волны покатились по зеленой болотистой траве от одного края до другого.

Бойцы сидели в тростнике. Кто сложил себе сиденье из мягкого дерна, кто нарвал камыша и, свалив его в кучу, садился точно на перину, постепенно погружаясь в воду. Михаил сел на высокую кочку, ноги положил на другую и стал набивать ленту. От тяжести вода вокруг булькала, всплывали пузырьки. Тахав лежал на коряге, свесив ноги в воду. Раненая рука начинала тревожить. Но он не показывал виду, только кривил рот и изредка скрипел зубами.

Элвадзе, не отрываясь, смотрел в бинокль.

— Танкетки подходят, — спокойно сказал он.

Пластуны встрепенулись, кое-кто поднялся, хотел бежать.

— Куда? — крикнул Михаил.

— Ни с места! — приказал Элвадзе, сжав автомат. А сам думал: «Ну и положение — ни гранат, ни бронебойных патронов…»

Танкетки приблизились, начали прочесывать камыш. Засвистели пули, словно ножницами срезали осоку. Пуля пробила противогаз на спине Михаила.

— Ложитесь в воду, — тихо сказал он и по шею погрузился в болото. Стиснув зубы от холода, Михаил держался за рукоятки «максима». Пальба утихала.

— Дышите в рукав, — шепнул Элвадзе.

— Сандро, ударить в смотровую щель? — спросил Михаил.

— Ударь, чтоб шайтаны умолкли, — тихо сказал Тахав.

— Пока не надо, — запретил Элвадзе, — может, вылезут из своих ящиков.

Опять тихо. Блестели на солнце голубые окна воды между огромными кочками, густо обросшими тростником и осокой. Низко пролетели утки, шлепнулись в воду, начали купаться, окуная и выгибая свои фиолетовые шеи. «Значит, недурно мы замаскировались. Даже утки не замечают», — подумал Михаил. Холод пронизывал до костей. Пальцы ног горели, будто опустили их в кипящую смолу. Лицо побледнело, губы посинели, густые широкие брови, до глянца черные, взъерошились. Преодолевая дрожь и холод, он крепко сжимал рукоятки пулемета, словно боясь, что утонет без них. Сильно и гневно заколотилось сердце. «Дать бы мне с «максимом» волю, и я показал бы, какие в болоте черти водятся, — размышлял он. — Хорошо, если вылезут из машин. Тогда слава Элвадзе. А если немцы умчатся живыми и здоровыми? Вот позор будет — волка выпустили из хлева».

Из люка вылез танкист в засаленном комбинезоне. В одной руке он держал парабеллум, в другой — бинокль. Оглядевшись по сторонам, он сорвал несколько ягод перезревшей малины и что-то пробормотал. Вылезли еще два немца и тоже стали рвать малину. Затем они закурили короткие, как револьверные патроны, сигаретки. Из танкеток вышли еще три солдата…

— Сандро, не могу, руки горят, — сквозь зубы процедил Елизаров. Он неловко повернулся, зашелестел камыш, послышался плеск. Утки взлетели вверх. Немцы из пистолетов и автоматов начали стрелять по ним.

— Огонь! — скомандовал Элвадзе.

Раздался залп из автоматов. В руках Михаила гневно заговорил «максим».

Две танкетки с лязгом рванулись вперед, а две другие остались на месте: их пассажиры попадали, сраженные пулями.

— Каюк, — сказал Тахав, выпустив очередь из автомата.

— Хорошо работает братишка «максим», — Михаил постучал пальцами по пулемету.

— Хвали свои глаза и руки, — заметил Элвадзе. И подал команду: — Поднимайтесь! Сейчас на этом месте будет вода гореть.

Пошли казаки, мокрые и усталые, по затопленному камышу, держа винтовки и пулемет над головами. Остановились друзья на самой середине болота, в зарослях, примостились на кочках.

— Выворачивайте карманы, заправиться надо, — Элвадзе погладил коротко подстриженные, тонкие, как брови, усы.

— Все вывернуто, друг, одна махорка осталась и ту не закурить — мокрая. А заправиться охота, — сказал Михаил и щелкнул языком. — В животе лягушки квакают.

— У меня тоже курсак пропал. — Тахав положил руки на живот.

— А у меня что-то есть! — обнадежил Элвадзе.

— В одном кармане пусто и в другом ничего, — съязвил Михаил.

— Ты плохо знаешь меня. У меня всегда есть для друзей угощение, — улыбнулся Элвадзе. Он достал из своей заветной брезентовой сумки пачку печенья в зеленой обложке и торжественно добавил: — Пожелаем здоровья кондитерской фабрике «Большевик»!

Вдали, на том месте, где были убиты немецкие танкисты, начали рваться снаряды. Взлетали зеленые столбы воды, густые темно-синие облака дыма.

— Сказал: вода будет гореть на пустом месте! — похвалился Элвадзе. Он разорвал обертку и достал ярлычок: — Укладчица номер тридцать три. Дай бог ей такого красивого жениха, как я!

— Любишь печенье — женись на ней, — подсказал Тахав.

— А если она старуха? — заметил Михаил.

— Не может быть: вкусное очень печенье. — Сандро дал каждому по квадратной штучке.

— Не хочу! — отмахнулся Михаил. — Что один пряник? Червяка только подразнишь.

— Бери, не ломайся. А то, говорят, кто ломается, тому от перепелки только косточки достаются.

— Говорят и по-другому: или все, или ничего. — Михаил одно печеньице съел, а другое завернул в бумажку и спрятал в каску.

— Правда твоя! — кивнул головой Элвадзе. — Любил я одну девушку, Тамару. Красивая, как весна. Пришел однажды к ней, она допрос: почему долго не был? Я то да се: то некогда, то недосуг. «Брось, — говорит, — Сандро, вилять. Можешь совсем не приходить. Я люблю все или ничего».

— Вот подрубила! — ударил Михаил ребром ладони по большому пальцу.

— Ходил после этого к ней? — спросил Тахав.

— Ничего не вышло. Отставку дала. Тогда полюбил я Мину, — сказал Элвадзе, улыбнулся и вздохнул. — Вот девушка, как бабочка. На празднике, как крикнут «Асса!», танцует Нина, что лебедь плывет. Другой такой красавицы на свете нет.

14
{"b":"237931","o":1}