ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вошел Яков Гордеевич. Рукава гимнастерки были засучены. За время армейской службы он стал заправским ветеринаром, прочитал много книг о своей службе.

— Ваш клинок, товарищ ветинструктор?

— Мой, Кондрат Карпович, — по-дружески ответил Яков Гордеевич.

— Где вы находитесь: на службе в кавалерии или хозяйской конюшне? Почему пришли с засученными рукавами?

— Я осматривал копыта лошадей.

— Не резон. Вызывает начальство — подтянитесь. Худо, товарищ ветинструктор. Устава внутренней службы не знаете. И оружие запустили, — вынул старшина саблю из ножен.

Ржа покрыла лезвие.

— Вы же фрицу кровь заразите этим клинком.

— Ничего, пусть заразится его нечистая кровь, — заметил седой украинец.

— Пусть заразится, — передразнил Кондрат Карпович своего друга. — По казацкому уставу (хотя такого устава на бумаге нет) врага надо одним ударом развалить до пояса. А этим клинком тыкву не разрубишь. Получайте наряд — дневальство на конюшне.

— Не согласен, — покачав головой, возразил Яков Гордеевич и взял свою саблю. — Я тоже начальствующее лицо эскадронного масштаба — ветеринарный инструктор, непосредственно подчинен командиру эскадрона.

Старшина тронул себя большим пальцем в грудь, как бы сказав, что он старше, и вышел вместе с другом.

Яков Гордеевич обиделся: он привык обращаться со своим старым другом запросто, такой официальный тон пришелся ему не по душе. Он не оспаривал правоту Кондрата Карповича, согласился вычистить клинок, но хотел только, чтоб с ним его друг не обращался как с новобранцем.

Они зашли в сарай, где были размещены лошади кавалеристов. Яков Гордеевич стал продолжать свою работу — осматривать копыта. Он с удовольствием приговаривал: «Нормально, вполне нормально». Подошел он к коню Кондрата Карповича.

— Ногу, Беркут, — слегка ударял он ребром ладони лошадь под колено.

Беркут поднял ногу. Ветеринар детально осмотрел копыта, ковку.

— Э-э! — протянул он, осмотрев ямку под щиколоткой задней ноги. — Мокрица, товарищ старшина. Для порядку придется доложить командиру эскадрона, товарищ старшина.

— Заладил: «старшина, старшина». Аль имя мое не знаешь?

— По уставу обращаюсь, — кольнул глазами Яков Гордеевич казака. — Вы только что отчитывали меня.

— То при молодых бойцах для примера.

— Вам для примера тоже нарядик пропишут за мокрицы.

— Только скажи, чтоб скорее, — сострил Кондрат Карпович, а то двинемся на немца, тогда не придется отработать.

Пришел командир эскадрона. Яков Гордеевич по-деловому доложил, что осматривает копыта лошадей, что все в порядке, но у одной лошади обнаружены мокрицы.

— Наложить взыскание на всадника. Чей конь? — спросил Михаил.

— Товарища старшины.

— У Беркута? — удивился командир эскадрона. — Как же так, товарищ старшина?

— Маху дал, виновато посмотрел Кондрат Карпович на сына. — Не узрел, что сарайчик теплый, сырость имеет. Вина моя.

За такую халатность предусматривается наказание, — заключил командир эскадрона. — Но повинную голову меч не сечет. Старшина признал свою вину.

— Я тоже признал, — вставил Яков Гордеевич, — однако он прописал мне наряд.

— Простит, — примиряюще сказал Михаил.

— Нет, — категорически заявил Кондрат Карпович, я казак, а не поп, чтобы отпущать грехи. В службе ни родни, ни дружбы, — повторил он свою заповедь.

— Верим, что вы справедливый, но ваш старый друг заслуживает помилования. — Михаил указал на Якова Гордеевича.

— Не уговаривайте, — наотрез отказался отменить свое решение старый казак. — Слово — закон. Если бы с глазу на глаз сказал, то подумал бы, а то сказано при бойцах.

— Ну ладно, Яков Гордеевич, — обратился Михаил к ветеринару — В таком случае и лаю наряд старшине, вместе будете отбывать наказание.

— Вы, товарищ младший лейтенант, — с достоинством сказал старшина сыну, — не гладьте меня по головке. Наряд есть наказание. А с Яковом Гордеевичем мы сами уладим свои дела. Давай клинок, старшина, — уже по-дружески сказал он. — Я наточу его так, что волос рассечет. Оселок с четырнадцатого года держу. А песочек у меня такой, что золотом будет гореть сабля.

Михаил давно наблюдал за отцом. Обидчивый тот, ворчливый, но службу несет исправно. Только изредка Михаил, не задевая его самолюбия, смягчал слишком строгие требования старого казака. Бойцы знали, что Кондрат Карпович суров, но чуток, строгость у него красивая — зря никого не обидит. На фронте, особенно после назначения старшиной, старик не знал покоя ни днем ни ночью. Жил делами эскадрона. Михаил хорошо знал характер отца: не захочет тот отставать от других. И он втягивал его в учебу. Кондрат Карпович, сам не замечая, брался за книги, изучал современное военное дело, осваивал новые уставы. Не покладая рук, учился и сам Михаил. Вечером он готовился к занятиям и командирской учебе, днем занимался с казаками, каждую свободную минуту использовал для чтения военной литературы. Продолжал изучать немецкий язык. Переформировка была длительная. Заново вооружалась кавалерия. Учитывалось, что она будет залетать в глубокие тылы противника, воевать на его территории.

Наступил памятный день — день приема Михаила Елизарова в партию.

До начала собрания Михаил постригся и побрился, надел новое обмундирование. С нетерпением посматривал на часы: казалось, что минутная стрелка движется медленно, как часовая.

Михаил волновался. Сегодня перед товарищами он будет говорить обо всем, что составляло его жизнь. Говорить только правду. Правда суда не боится. Пусть коммунисты сами оценят его жизнь, решат, достоин ли он этого высокого звания члена партии. Собрание началось в одной из комнат штаба. Михаила попросили рассказать автобиографию. Он встал, подошел к столу, посмотрел на парторга. Элвадзе показался ему теперь каким-то иным, более строгим, чем обычно. Лицо парторга было суровым и торжественным. Все сидели вокруг тесными рядами. Собрание было открытым.

— С малых лет я с отцом работал по хозяйству, — . начал говорить Михаил. — После окончания средней школы год трудился в колхозе. Потом поступил в горный институт, окончил первый курс. Грехов по работе не было. Рано утром или поздно вечером ловили с отцом рыбу, сдавали улов в артель. В первые дни войны призвали на фронт, с тех пор воюю. Был у меня позор — в первом бою струсил…

— Расскажи лучше, как в плен попали, — вдруг сказал кто-то.

— Я много раз рассказывал об этом. Болен был…

— Из-за меня попал, бросил реплику Тахав. — Мне коня дал, а сам остался.

— Мне трудно говорить об этом: слишком страшно вспоминать. В плену пристал немецкий майор — напиши три слова: «Великому Гитлеру слава». Я отказался. Что он только не делал надо мной! Чувствую — или смерть, или написать. Нет, лучше смерть, чем позор. Взял и написал: «Гитлеру смерть». После этого били меня до бессознания.

— Командир наш молод годами, — выступил Яков Гордеевич, — да стары книги читал. По первости я думал: молодо-жидко. Потом бачу — молод, а на ум крепок, далеко видит. Возьмем факт. Я ругался про себя. Зачем, думал, командир заставляет нас жевать немецкую технику, а когда захватывали вражью технику, учеба в точку попала. Насчет кавалерийской службы скажу. Командир знает коня исправно Требует уставного ухода за ним.

Один: за другим высказались шесть человек. Михаил даже был недоволен: слишком хвалили. Выступил парторг.

— Дела товарища Елизарова вначале были пестрые. Мы потрепали его, покатали. Он морщился, но ошибки свои понимал. Стал драться без страха. Жизни своей не жалел. О казаках всегда заботился. Честный человек, строгий, чуткий. Я думаю, что Михаил Елизаров достоин быть в партии.

Зашел в комнату даже вечно занятый начальник политотдела дивизии Свиркин. Парторг доложил ему о повестке дня. Свиркин попросил слова.

— Товарищи, — сказал он, — мы только что в трофеях обнаружили фашистскую газету, в ней пишут о пребывании товарища Елизарова в плену. Я предлагаю воздержаться от приема его в партию. Надо разобраться.

54
{"b":"237931","o":1}