ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Слушаюсь, — покорно сказал Михаил. — Товарищ командир, как управлять мотоциклом?

— Весьма просто. — Пермяков поправил провод, идущий от магнето к свече, и резко нажал на педаль.

Мотор затрещал. Собрались казаки. Пермяков показал несложную механику управления.

— Товарищ командир, разрешите попробовать, — сказал Михаил.

— Пробуйте, время позволяет. И вообще, товарищи, — обратился Пермяков к бойцам, — не упускайте никакой возможности изучать технику врата. Будь то пистолет, пулемет, мотоцикл, пушка — изучайте. Очень пригодится.

Михаил сел на мотоцикл и свалился. Опять сел, опять свалился, возился до тех пор, пока пошло дело на лад. Наконец он прочно взнуздал стального коня и помчался вдоль опушки леса.

Под высокой желтолистой березой лежали раненые, вынесенные Верой с поля боя. Над лесом пронесся ветер, всколыхнул верхушки деревьев. С самой макушки березы сорвался еще совсем зеленый листок. Он долго кружился в воздухе, как бы не желая упасть, но земля-матушка притянула его.

— Опасная рана? — спросила Вера.

— Дайте тампон, — сказал полковой врач Левашкин, склонившись над фельдшером Дорофеевым. Рана, смоченная перекисью, запенилась. Федя скривил рот.

— Потерпите, — сердечно сказала ему Вера.

Раненый глухо стонал, ресницы вздрагивали, на потный лоб упала черная прядь волос. Щеки были бледно-желтые, словно восковые. Подошел Пермяков.

— Федя, друг, — склонился он над фронтовым товарищем, но не услышал голоса земляка…

Под ветвистой березой выкопали могилу. На свежий бугорок положили тело Дорофеева. Пермяков сложил ему руки на груди.

Казаки сняли каски, постояли молча и стали прощаться. Митя Филькин покрыл лицо земляка подаренным ему девушкой перед выездом на фронт льняным полотенцем. На углу полотенца голубыми нитками она вышила; «Милому Феде».

— Прощай, Федя. — У Мити покатились слезы.

По русскому обычаю каждый бросил горсть земли. Митя вырыл молодую березу и посадил ее на могиле друга. Он долго стоял над свежим бугорком. Придется ли ему когда-нибудь прийти на могилу своего друга? Может, и его подкараулит смерть. И тогда никто не разыщет могилу военного фельдшера Феди и не расскажет его матери — старой акушерке и невесте садовнице Тане, подарившей ему полотенце, где покоится молодой уралец.

5

Не успело солнце скрыться за лесом, как дымная косматая туча обложила небо. Деревья, кусты, кочки на синем болоте — все утонуло в густом сумраке. Брызнул дождь. Холодные капли хлестали по лицу Елизарова, поднявшегося, чтобы укрыть Веру плащ-палаткой. После того как он спас девушку, у него появилась небывалая забота. Не ляжет спать, пока не спросит ее, сыта ли она; не уснет, пока не посмотрит, как укрылась. Он часто как-то смущенно смотрел на нее и глубоко вздыхал — жалко ее, испытавшую столько горя, страха. Правда, Веру жалели все: во всем эскадроне одна девушка. Но Елизаров думал, что он должен больше всех жалеть и заботиться о ней.

Подул ветер. Дробные капли дождя сорвались с деревьев. Сверкнула молния, прорезав сырой мрак. Раздался оглушительный раскат грома. Над головой клубилась и будто пенилась грозовая туча. Хлынул ливень. В окопы потекли коричневые струн воды. Бойцы, промокшие насквозь, сидя в окопах, плотно прижимались друг к другу.

— Становись! — раздалась команда.

Пермяков, вскочив на пень, стал читать приказ командира полка.

— «Младшему сержанту Сандро Элвадзе за успешное выполнение задания в разведке объявить благодарность…»

— Служу Советскому Союзу, — сказал Сандро.

— «Рядовому Михаилу Елизарову, — продолжал командир эскадрона, — за отличное выполнение боевого задания и проявленные при этом смелость, находчивость, выразившиеся в захвате «языка» и полевой штабной сумки с важными документами, объявить благодарность и представить к награде».

— Служу Советскому Союзу! — крикнул Елизаров.

Михаил не ожидал такой радости. Пермяков подошел и пожал ему руку, поздравил.

— Командир полка приказал, — продолжал Пермяков, поднявшись опять на пень, — отправиться в засаду. Задача: перерезать шоссе, по которому, как выяснилось теперь из документов, захваченных Елизаровым, противник будет перебрасывать силы.

— Слышишь? — Элвадзе толкнул в бок Михаила.

— Дорога к месту засады идет вокруг леса. Я решил идти прямо, — Пермяков протянул руку вперед, — место болотистое. Этим путем мы проберемся незаметно и придем часа на два раньше. Пойдем пешие. Коней возьмем только для связных. Всем подобрать полы шинелей, плотно пригнать снаряжение.

Холодные струи дождя с касок стекали на плечи.

Мгла поминутно прорезывалась молниями, на мгновение освещавшими мокрую землю.

Бойцы стояли наготове. Карабины и автоматы висели за плечами дулами вниз. Шинели, полы которых были заправлены за пояса, потяжелели, давили плечи.

— Шагом марш! — негромко произнес Пермяков, и эскадрон двинулся.

Тихо было кругом. Бойцы, осторожно шлепая по воде, угрюмо молчали. Они старались ступать на кочки, но то и дело срывались в воду.

Вера шла рядом с Михаилом. Она с гнетущей тоской всматривалась в густую темень. Мокрая шинель давила на плечи. В сапоги просачивалась вода. Санитарная сумка терла бок, ремень ее резал плечо. Вере хотелось снять сумку, отдать кому-нибудь.

— Вера, тяжело идти? Дайте я понесу сумку, — сказал Михаил.

Девушке приятно стало, что не забывают ее. Она взялась было за ремень, но, взглянув на казака, опустила руку. Она разглядела на Михаиле противогаз, на поясе у него висели три гранаты, два диска патронов, фляга, лопата, немецкий парабеллум и за плечом — автомат.

«Он еще и мою сумку хочет нести, — подумала Вера. — Нет, война не прогулка. Тяготы войны должен нести каждый».

Михаил споткнулся в яму. Ледяная вода налилась в сапоги. Элвадзе помог ему вылезти — и опять как ни в чем не бывало они шагали, шагали.

Болото кончилось. Казаки долго еще пробирались лесом, пока, наконец, не дошли до шоссе. Было четыре часа. Пермяков приказал установить пулеметы, выставить охранение и рыть окопы на краю леса.

— Ох, и погодушка, — вздохнула Вера, выливая из сапога воду.

— Не погода — собачья смерть! — Михаил, сидя на кочке, выкручивал портянки.

— Не погоду брани, а Гитлера, — сказал Элвадзе. Он хотел помочь Вере стянуть второй сапог.

— Не нужно, — сказала она, отстранив его руку.

— Устали? Ноги промокли? — спросил Елизаров. Он достал из кармана носки и протянул девушке.

— Зачем? Не надо. У вас ведь тоже мокрые ноги.

— Надевайте, надевайте. Я привычный к воде: на Дону и родился и вырос. А вы можете простудиться.

Элвадзе подтянул ремень и, проворно повернувшись к Михаилу, весело спросил:

— Ужин подавать?

— Прошу. А что за меню?

— Что вашему сердцу угодно. — Грузин открыл брезентовую сумку, висевшую у него на боку. — Пожалуйста, окорок по-солдатски, — достал он из сумки кусок сала, — шашлык на гранатном соку, — открыл банку консервов, — свежие овощи, — положил луковицу.

— А что вам угодно? — обратился Элвадзе к Тахаву.

— Давай бишбармак[5], — отозвался Тахав.

— Пожалуйста. В моей сумке-самобранке все есть, — достал Элвадзе кусок помятого промокшего хлеба.

— Вера, поднимайтесь, — сказал Михаил. — Сандро, фляга жива?

— Жива-здорова, шлет свой поклон! — налил Элвадзе спирту в крышку фляги. — Первый поклон санитарной службе.

— Вера Федоровна, согревающий компресс. — Слегка дотронулся Михаил до плеча девушки.

Вере не хотелось двигаться. Мокрая и продрогшая, она вздремнула, прислонившись к стволу ветвистого дуба. Она нехотя выпрямила спину и тихо спросила:

— Куда компресс?

— Вот сюда, — щелкнул Михаил себя под горло.

— Не буду. — Вера закрыла глаза и опять прислонилась к дубу.

— Стой, казаки! — крикнул Тахав. — Не годится курсак набивать без командира. Пойду позову.

вернуться

5

Бишбармак — национальное блюдо: жирно приготовленное мясо с тестом.

8
{"b":"237931","o":1}