ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Нитрибит знал обо всем, он умел пронюхать о любой проделке. Не понимая по-чешски ни слова, он мог по тону, по пожатию плеч, по усмешке понять, в чем дело, разглядеть дерзость в глазах. Провести, обмануть его было невозможно.

Через час после того как были откупорены бутылки, в столовой стало шумно, воздух посинел от табачного дыма, парни группками переходили с места на место, подсаживались к столам, пели. Было жарко, хоть задохнись, солдаты сняли мундиры, и только рыжий Нитрибит сидел застегнутый на все пуговицы, даже воротника не расстегнул, — это было бы не по уставу.

Олин молча и мрачно тянул свое вино. Его пьяные глаза горели, он курил одну сигарету за другой.

— Продай мне твою бутылку, — предложил он Миреку, допив свою. — А я дам тебе за нее сигареты и кое-что съестное.

— Я не курю, — ответил Мирек. — Да ты и так вот-вот свалишься под стол. А что за съестное?

— Завтра я жду посылку, колбасу пришлют.

— Это годится, — кивнул Мирек и подвинул свою бутылку Олину. Тот откупорил ее и налил полный стакан. — За наше здоровье, — сказал он и залпом осушил его. — За лучшее рождество! — Он пьяно рассмеялся. — Все вы дурни, — продолжал он презрительно, — и не видите дальше своего носа. Когда-нибудь вы поймете, что я был прав. — Он встал из-за стола и взял бутылку за горлышко. — И будете просить прощения и подлизываться… ко мне подлизываться!

Он направился к кухне, неся бутылку за горлышко и лихо ею размахивая.

— Чтоб ты лопнул! — сказал Кованда, вынул из кармана окурки и выпотрошил их на папиросную бумагу. — От этого Олина меня прямо мутит. Скажи-ка, чем он занимался раньше?

— Говорят, был продавцом, — ответил Гонзик, вертя в пальцах стакан. — Эда рассказывал, что Олин, служил в немецком магазине колониальных товаров. Эда очень удивлялся, что его там оставили и при протекторате. Только когда им понадобилось послать одного продавца по тотальной мобилизации, они вспомнили об Олине, потому что все остальные продавцы там были немцы. Но он, кажется, на них не в обиде.

— Да, он, видать, великая сволочь, — протянул Кованда, ловко скручивая сигарету. — Нечего сказать, достался подарочек в нашу комнату!

В углу столовой кто-то ругался и стучал кулаком по столу.

— Ого, как нализался! — сказал Карел и поднялся из-за стола. — Пойду-ка выведу его на свежий воздух.

Кованда кивнул.

— Кое-кто слишком приналег на вино, — заметил он. — В трактире дают только паршивое пиво, вот они и захмелели с непривычки. При голодном брюхе вино — плохое питье, другое дело — под жирную еду: кусок грудинки пожирней, с сольцой да перцем. Или вареное ухо, кусок шпика, всего по кусочку, и ломоть хлеба. — Он усмехнулся. — Ну вот, и я заговорил совсем как Мирек!

За столом немцев становилось все шумнее. Гиль орал песню, притопывая тяжелыми сапогами и стуча стулом. Он стоял без мундира, засучив рукава зеленой рубашки, широко расстегнутый воротник открывал черную волосатую грудь. Потный переводчик Куммер смеялся истерическим смехом, — чему — неизвестно. Рот у него был разинут, он ерзал на стуле и пронзительно свистел. Фельдфебель Бент спал, положив голову на стол. Унтер-офицер Миклиш поливал его лысый череп чернилами из своей авторучки, а рядом молча сидел трезвый солдат Липинский и хмуро наблюдал эту сцену.

Со стороны кухни к столу немцев с трудом подошел Олин с пустой бутылкой в руках. Мокрые волосы свесились ему на лоб и на глаза; он едва стоял на ногах. Дотащившись до стола, Олин плюхнулся на свободный стул.

Шум на минуту утих, все оглянулись на пьяного Олина. Опершись одной рукой о плечо пьяного унтер-офицера Миклиша и виновато улыбаясь, он неверными движениями принялся оттирать носовым платком чернила на голове спящего Бента.

Ребята внимательно наблюдали эту сцену, смутно предчувствуя, что добром все это не кончится. Мирек и Кованда встали и подошли поближе.

Немцы насторожились и притихли. Вытерев лысину Бента, Олин опустил голову на стол и замер, словно заснул. Теперь слышался только крик и топот пьяного Гиля. Наконец смолк и он. Оглянувшись, Гиль с удивлением увидел спящего Олина. Несколько секунд он недоуменно смотрел на него, потом насупился, подошел поближе, схватил своими волосатыми ручищами стул Олина и вырвал его из-под захмелевшего чеха. Тот свалился на пол, перевернувшись на спину, но не проснулся. Гиль подошел к нему и пнул его ногой, потом повернулся лицом к роте и гаркнул: «Kompanie, wegtreten. Ihr verfluchte Pollaken![19]

Капитан Кизер так поспешно поднялся из-за стола, что даже свалил свой стул.

— Gefreiter Hill, — крикнул он, — Maul halfen![20] — и, обернувшись к Липинскому и Рорбаху приказал: — Выведите его…

Но рота вдруг встала, как один человек. Люди устремились к двери, таща с собой перепившихся товарищей: они проходили мимо немцев, не обращая внимания на капитана, который яростно стучал кулаком по столу и писклявым голосом требовал, чтобы все вернулись на свои места. Кованда и Мирек подхватили валявшегося на полу Олина и понесли его к выходу. Через минуту помещение опустело, остались только немцы. Сначала они растерянно молчали, потом, обозленные, снова принялись за вино.

Стояла темная ненастная ночь. Чехи мрачно шагали по плацу.

— In vino veritas, — разглагольствовал Пепик. — Истина в вине. Мы, стало быть, распроклятые поляки, это у немцев бранное слово, самое что ни на есть скверное слово. Зря, выходит, Куммер готовил речь о справедливом мире и спокойной жизни. Гиль все высказал в двух словах. Чертовски откровенный тип. Такую откровенность надо приветствовать.

Пьяный гомон немцев слышался до глубокой ночи.

— Поют «Хорста Весселя», — сказал Гонзик. — Как раз подходящая песня для такой попойки.

Кованда и Мирек, тащившие Олина, с трудом переводили дыхание.

— Сколько весу может быть в этом подарочке? — вслух гадал Кованда. — У нас в деревне на убое скота я, помнится, носил на спине половину свиной туши. А целая она весила три центнера. Сколько же в этой?

Кто-то вспомнил, что оставил на столе недопитую бутылку.

— Там не меньше пол-литра, — жаловался пострадавший и хотел вернуться, но товарищи сердито удержали его.

— Пусть твое вино хлещет Гиль! — И они, не стесняясь в выражениях, принялись так честить немцев, распевавших сейчас «Хорста Весселя», что, будь с ними Куммер, ему нелегко было бы перевести все это на немецкий язык. Изобретателен человек, когда ему нужно выразить ненависть, горечь и жажду расплаты. Столь тонкие оттенки языка способен он использовать, что не найдется на свете переводчика, который мог бы их перевести.

Во мраке рванулся студеный ветер, и на землю пролился бледный свет луны. Быстро плыли рваные облака, небо то прояснялось, то темнело от туч, которые медленно расползались во все стороны.

— Как нас сплотили эти несколько минут! — сказал Гонзик, и ветер унес его слова. — Все, как один, встали и ушли. Им наперекор. Вот так бы всегда! Чтоб им не удавалось разобщить нас. Чтобы среди нас не было таких, кто не выдержал и изменил…

Небо над ними стало черным и нависло низко-низко, казалось, протяни руку и достанешь его.

— Найдись среди нас такой, он заслужил бы смерть, — раздался чей-то голос.

В пронизанной ветром тьме, среди резких, все нараставших порывов ветра, эти слова прозвучали как присяга.

Ветер перевернул темные клубы туч и швырнул их на утесы неба, разрядив тьму. Стремительная снежная крупа заструилась из бездонной глубины.

Пьяный Олин на плечах Мирека и Кованды бормотал что-то невнятное.

3

Рота работала на главной улице Саарбрюккена — «Адольф-Гитлер-штрассе».

«За это ее так и раздолбали», — заметил Кованда.

По обе стороны улицы тянулись высокие деревянные заборы, скрывавшие руины. Заборы были заклеены плакатами и анонсами местных кино: «Ich klage an», «Der zerbrochene Krug», «Jugend», «Die goldene Stadt», «Immensee»[21]. Рядом виднелись красные плакаты с черным шрифтом: «Plündern wird mit dem Tode bestraft!»[22]. Улица была широкая, залитая асфальтом, трамвайные рельсы прорезали ее посередине. От домов остались лишь груды развалин, кое-где торчали фантастические обломки стен, печные трубы и скрученные балки. Рота затерялась в этом лабиринте руин. Под присмотром солдат ребята разрывали развалины, открывали подвалы, выкачивали из них воду, сносили остатки стен, разбирали кирпичи, складывая их в штабеля, собирали обнаруженные вещи: одежду, шляпы, столовые приборы, книги, продырявленные картины, стулья.

вернуться

19

Рота, разойдись! Полячишки распроклятые! (нем.)

вернуться

20

Ефрейтор Гиль, заткнитесь! (нем.)

вернуться

21

«Я обвиняю», «Разбитый кувшин», «Юность», «Золотой город», «Имензее» (нем.).

вернуться

22

За воровство — смертная казнь! (нем.)

14
{"b":"237942","o":1}