ЛитМир - Электронная Библиотека

Приторные любезности светских щеголей всегда были отвратительны ее гордой душе. Природный инстинкт, тяготение ко всему сильному, однако без тени развращенности, заставляли ее предпочитать цирковые зрелища театру. Ее пленяли пируэты эквилибриста, прыгавшего с трапеции на трапецию, игра мускулов на теле тяжеловеса, складки трико на бедрах наездника высшего класса верховой езды.

Головокружительный вихрь бросил эту страстную по природе девушку в объятия Фирмена, рослого красавца, могучего представителя плебса. Для ее чувственной натуры, тянувшейся ко всему сильному, он стал олицетворением мужского начала жизни.

Но вместе с тем в ней сейчас же сказалась исконная прямота Рассанфоссов. С негодованием она отвергла мысль выйти замуж только для того, чтобы покрыть свой грех. Когда мать упомянула при ней имя виконта де Лавандома, она ответила:

— Мама, ты толкаешь меня на подлость. Я не хочу участвовать в этой торгашеской сделке. Поступай со мной так, как найдешь нужным. Выгони меня из дому, отправь в монастырь. Но замуж я сейчас не выйду: я не хочу стать женой человека, которого я не смогу полюбить и которому все равно буду изменять. В особенности же, если речь идет о Лавандоме, который, по твоим словам, знает обо мне все — и соглашается на этот бесстыдный шаг.

Г-жа Рассанфосс, которой отнюдь не была свойственна излишняя щепетильность и которая с равнодушием истой дочери коммерсантов считала, что все средства хороши, если они достигают цели, сделала сама едва ли не все, чтобы эта свадьба могла состояться.

Виконт де Лавандом появился у них в доме при совершенно загадочных обстоятельствах. Он даже никем не был представлен. Минуя посредников, он просто в один прекрасный день попросил руки Гислены. Через несколько дней он пришел снова. Г-жа Рассанфосс встретила его весьма любезно. О деньгах никакого разговора не поднималось, но за этим последовало письмо его поверенного: от его имени тот предлагал заключить некий договор, и притом далеко не бескорыстный.

Теперь Рассанфоссам уже не приходилось сомневаться в подлости виконта. Они узнали, что образ жизни Лавандома довел его до того, что ему пришлось искать средств к существованию игрою в рулетку. К тому же у него была любовница, которая помогла ему окончательно разориться. А так как он все же понемногу платил свои карточные долги, ему удалось сохранить свое доброе имя. При последнем свидании обе стороны окончательно обо всем договорились: Рассанфоссы давали за дочерыо полтора миллиона франков; половина этой суммы передавалась в полное распоряжение Лавандома. Сверх этого, Жан-Элуа отдавал им поместье Распелот в Арденнах близ Мезьера, где молодые должны были жить первый год после свадьбы.

В конце концов Гислена согласилась и дала свою подпись. Рассанфосс отправился просить согласия Барбары; вслед за тем новость эта была объявлена всем.

Ввиду того, что бракосочетание нельзя было откладывать, было решено, что Рассанфоссы в апреле переберутся в Ампуаньи, где сразу же будет торжественно сыграна свадьба. Г-жа Рассанфосс очень боялась, что вокруг этого злополучного события поднимется шум, и ей хотелось справить свадьбу совсем незаметно, в тесном семейном кругу. Однако гордость Жана-Элуа одержала верх: можно ли было допустить, чтобы дочь Рас» санфоссов вышла замуж потихоньку от всех! Ведь коль скоро вся тяжесть ее проступка заглаживается столь законным путем, пышное торжество должно закрыть рот клеветникам, если таковые найдутся. Разве общественное положение Рассанфоссов не позволяет им пренебречь этой трусливою осторожностью?

Рудольф-Пюиссон-Адемар де Лавандой, дабы убедить свет, что жених и невеста питают какие-то чувства друг к другу, являлся два раза в неделю к Гислене и разыгрывал перед ней комедию ухаживания, тягостную для них обоих, так как оба они в душе глубоко презирали друг друга. Сдержанная, холодная до оскорбительности, Гислена с безразличным видом выслушивала рассказы виконта об охоте, о поездках верхом. Ее жесткий взгляд, взгляд девушки, которую продали, как невольницу, словно мстил ему, меря его каждый раз с ног до головы, безжалостно принижая всю его похвальбу. Виконт, которому было около сорока, высокий, уже начинающий лысеть и несколько располневший мужчина с тусклыми глазами и хриплым голосом, всегда подтянутый и вежливый, только пожимал незаметно плечами и продолжал рассказывать. Он обычно оставался в доме не более получаса, а потом откланивался, причем жених и невеста каждый раз ухитрялись обойтись без рукопожатия.

После его ухода Гислена тут же поднималась к себе. Она была возмущена, негодовала на отца, на мать, но глаза ее оставались сухими и только к горлу подступали полные ненависти слова. И тогда своими холеными руками она в бессильной ярости начинала расшвыривать стулья и кресла.

V

Накануне свадьбы в одной из комнат имения Ампуаньи, куда поспешно перебралась семья Жана-Элуа, захватив с собою прислугу и экипажи, между матерью и дочерью разыгралась сцена, несколько разрядившая напряженную атмосферу, которая царила в доме.

Перед наступлением рокового дня материнское сердце г-жи Аделаиды Рассанфосс преисполнилось жалости к дочери, и она почувствовала, что может простить все искушения плоти той, чье рождение в свое время стоило ее собственной плоти стольких страданий. Она старалась скрывать от всех на свете, в том числе и от самой Гислены, то горе, которое она носила в себе, те слезы, которые теперь, после сделанного ею страшного открытия, она не переставала проливать втихомолку. А слезы эти лились потоками — она оплакивала то мученичество, которым ее дочь должна была искупить свой грех. И мать страдала уже не от тяжести этого греха, а от жгучего раскаяния в том, что она выгоняет ее из дому, обрекает на вечное изгнание.

Она поднялась наверх в комнату Гислены и застала дочь за разборкою шкатулок, в которых были сложены дорогие ей детские вещи — лоскутки, ленты, цветы, старые куклы. Теперь Гислена швыряла все это на ковер. Она как бы очищала этим свое сердце — хранилище хрупких, но святых для нее воспоминаний. Она не хотела оставить ничего, что напоминало бы о детстве и о девичестве, хотела, чтобы перед духовной смертью, к которой она себя готовила, в ней умерло все, вплоть до нежности к этим любимым вещам. Так накануне отъезда куда-нибудь на чужбину, когда нет никакой надежды вернуться назад, сжигают реликвии далекого прошлого, которые хранились в доме годами.

— Гислена! — воскликнула г-жа Рассанфосс, остановившись в дверях. Сердце ее вдруг так защемило, что она не в силах была вымолвить ни слова.

Гислена ничего не ответила и только придвинула носком ботинка к камину обломки того, что некогда было ее жизнью.

— Гислена, что ты делаешь? — спросила мать и подняла с полу разбитую куколку, с которой ее дочь, когда ей было лет двенадцать, не расставалась ни днем, ни ночью. Девочка любила ее до безумия, и в чувстве этом была какая-то материнская нежность — ей представлялось, что в руках у нее живой ребенок.

Наконец Гислена подняла голову, посмотрела на мать, дрожащими руками собиравшую жалкие осколки — все, что осталось от куклы, и сказала просто и внятно: Ты же видишь, я делаю последнюю уборку.

Эти слова, услышанные из уст приговоренной к пожизненному изгнанию дочери, были для г-жи Рассанфосс тем скальпелем, который вскрывает гнойник, причинявший безмерную боль. Холодная ирония, с которой прозвучал этот упрек, подобно лезвию, распорола воспаленные ткани. Разъедавшее ей сердце страдание вырвалось вдруг наружу — она залилась слезами. Слезы капали ей на грудь, она раскрыла объятия, зовя к себе дочь, и в припадке отчаяния закричала:

— Ах, Гислена! Гислена! Зачем ты это сделала?

Но жестокая девушка заковала свою непокорную душу в такую броню, что даже вид матери, простершей руки в мольбе, нисколько ее не тронул.

— Мама, — воскликнула она запальчиво, — раз я согласилась на то, чтобы ты меня наказала, и раз этому замужеству суждено стать моей могилой, у тебя уже нет права напоминать мне об этом. Я тебе больше не дочь: я всего-навсего жена человека, который берет меня и которому вы за это платите.

7
{"b":"237987","o":1}