ЛитМир - Электронная Библиотека

— Витаутас-Казимерас, иди с миром, и да пребудет с тобою господь. Аминь.

Крестины были окончены. Все еще кричавшего Витукаса взяли восприемница с матерью и унесли в спальню. Каноник снял стихарь, причетник убрал священную утварь, и в гостиной возобновились оживленные разговоры и шутки.

Вскоре горничная доложила, что обед подан. По приглашению хозяев гости толпой хлынули в столовую. Возле госпожи Бразгене по одну сторону сел прелат Гирвидас, по другую — каноник Кимша. Восприемники должны были сидеть рядом и вплотную, чтобы у мальчика зубки не росли редкими. Обед был превосходный. И ели и пили все как следует. То и дело кто-нибудь провозглашал тост за Витукаса или за родителей — вместе и порознь — или за восприемников. Потом начались пожелания новых наследников, авансом пили и за их здоровье. Восприемница отвечала на каждый тост и осушала бокал до дна, заставляя и Васариса делать то же самое.

Разговаривали на разнообразные темы. Прелат Гирвидас пользовался репутацией рьяного политика. Он внимательно следил за обширной русской печатью и выписывал одну влиятельную немецкую газету. Он знал, как свои пять пальцев, все взаимосплетения европейской политики. Растолковав, каковы цели и планы Тройственного согласия и Тройственного союза, прелат указал на несколько важных симптомов в политической жизни и, подняв палец, сделал сенсационный вывод:

— В Европе, господа, попахивает порохом. Надо ждать войны.

Каноник Кимша был пацифист, он начал разносить в пух и прах доказательства прелата. Прелат стал обороняться и вошел в такой раж, что у него даже хохолок на темени стал дыбом. После того как собеседники допустили, что война может когда-нибудь начаться, заспорили, кто победит. Прелат был на стороне русских и французов, а капеллан Лайбис, закончивший образование в Германии, оказался германофилом и предсказывал победу немцам. Неясно было только, как поведет себя Англия. Затем возник вопрос, что будет в том и другом случае с Литвой. Страсти германофилов и русофилов разгорелись, спор стал весьма горячим.

Для Васариса и многих других эти вопросы были в новинку и не имели большого значения. Стоило ли ломать голову, горячиться из-за каких-то вероятностей и строить вовсе уже нереальную гипотезу о войне? Васарис в спорах не участвовал и в те минуты, когда ему удавалось избавиться от опеки кумы, наблюдал Люцию.

Этот обед напомнил ему другой обед — в Клевишкисе в день престольного праздника, когда Люце из-за букета цветов пронизывала его, семинариста Людаса, выразительными жгучими взглядами. Как все изменилось! Теперь он уже ксендз, а она — госпожа Бразгене, мать Витукаса… Похорошевшая и похудевшая, она сейчас походила на тогдашнюю Люце, но не послала Васарису ни одного кокетливого взгляда. Сейчас Люце была всем сердцем с Витукасом; за обедом она несколько раз вставала и выходила поглядеть на сына. И Васарис снова убедился, что между ними кончились все сердечные дела.

Кума давно уж терпела мучения из-за затянувшегося разговора о политике, в котором не могла принять участия. Улучив момент, она выкрикнула предложение спеть «Многая лета» Витукасу. Не успели гости усесться и перевести дух, а кто-то уже потребовал многолетия родителям Витукаса. Нашелся еще щедрый гость, готовый пожелать многих лет восприемникам, но обед кончился, прелат перекрестился и, встав, начал читать послеобеденную молитву.

Сразу после кофе гости стали расходиться, так как близился вечер.

— Ну, теперь, ксендз Людас, просим не забывать крестника, — говорили, провожая его, Бразгисы. — Как только будете в городе, приходите. А кума воскликнула:

— Ксендз Васарис!.. Поэт!.. Не забудьте пожаловать к куме! Навеки рассержусь!..

На обратном пути Васарису особенно живо вспомнилось, как прелат Гирвидас с взъерошенным хохолком, подняв палец, изрекал:

— В Европе, господа, попахивает порохом. Надо ждать войны.

Войны? Васарис никак не мог вообразить себе войну в Литве. Война могла быть где-нибудь в Манчжурии, в Африке, в Америке, но здесь, в Литве, где всюду возделанные поля, где двор лепится ко двору, человек к человеку, — какая здесь может быть война?..

Странно было ему думать об этом.

XXII

Баронесса приехала в начале июня. Первая известила об этом Юле. Подавая на стол, она звякнула ножами и объявила:

— Райнакене с золовкой заявились, а барина еще нет. Всю зиму обжирался, теперь в Германию поехал желудок лечить. Известно — пруссак!

— Кто сказал? — флегматично буркнул настоятель.

— Бегала я к Ицику за солью, там барский кучер и сказал. Вчера ездил за ними на станцию, чуть не загнал лошадей. Все кричала, чтобы шибче ехал. Привыкла, говорит он, за границей к тамабилям… Теперь опять будет верхом носиться по полям!..

— Тебе-то что? Ты за собой гляди… Видать, работы нет, что в чужие дела суешься?

— Да ведь зло берет, ксендз настоятель, прямо обидно… — Она увидела, что Васарис покраснел и нагнулся над тарелкой, смахнула слезу и, топая ногами, выбежала в кухню.

Взглянул на Васариса и настоятель, ксендз Рамутис тоже кое-что заметил, но больше никто не заговаривал на эту тему. Однако Васарис предчувствовал, что теперь за ним начнется слежка. Юле будет шпионить из ревности, настоятелю захочется доставить ему неприятность, а может быть, и нажаловаться на него, ксендз Рамутис постарается оберегать от опасностей и вывести на путь истинный.

В действительности все это случилось раньше, чем он предполагал. Первое же его свидание с баронессой было расстроено стараниями ревнивой Юле.

Баронесса сразу вспомнила о молодом калнинском ксендзе с душой поэта. От жены управляющего она узнала, что он иногда заглядывал в библиотеку. Она и сама заметила, что книги расставлены так, как она хотела. Отдохнув с дороги, баронесса вздумала повидаться с «милым ксендзом Васарисом», поделиться впечатлениями и занять время, чтоб не скучать. Недолго думая, она села за стол и написала следующее письмо:

«Милый ксендз Людас, С удовольствием сообщаю вам, что я снова стала вашей соседкой и хочу поскорее увидеть вас. Надеюсь, что вы навестите меня сегодня же или завтра в любой час, когда вам будет удобнее. Собираясь сюда, я думала о вас и привезла целый ворох книг и журналов, которые могут вас заинтересовать.

Баронесса Р.»

Письмо она дала своей горничной, чтобы та отнесла его ксендзу Васарисуг. Васариса в это время дома не было, а Юле мыла в его комнате пол. Горничная вручила письмо Юле и попросила положить ксендзу на стол. Юле письмо положила, но после ухода горничной стала его разглядывать. Письмо-то ведь было от той ведьмы… Оно и пахло так же, как сутана ксендза, когда он однажды вернулся из усадьбы. Она в сердцах бросила конверт на стол, но, покончив с полами, опять взяла его в руки. Еще раз понюхала его и почувствовала в сердце рану. Письмо, точно какой-то бесенок, билось у нее в руках, но выпустить его Юле не решалась. В это время в передней раздался шум шагов ксендза. Юле спрятала руку с письмом под передник и с самым смиренным видом вышла из комнаты. Бесенок бушевал теперь в ее совести, но Юле мигом успокоилась, подумав, что отдать ксенженьке письмо окаянной ведьмы было бы страшным грехом. В голове у нее возникла новая мысль. Она знала теперь, что делать с письмом.

Баронесса и один и другой день напрасно прождала ксендза Васариса. Она все время сидела дома, так как не назначила ему определенного часа. На другой вечер она пожаловалась госпоже Соколиной:

— Знаешь, милая, я написала ксендзу Васарису, чтобы он пришел к нам, а он все не идет. Что это может значить? Ведь он было стал вполне сносным компаньоном. Я думала, он хоть немного скучал по мне и, как только получит письмо, сразу прибежит. Неужели он опять вернулся к семинарским замашкам, и все придется начинать сызнова? А главное, в ожидании его я захандрила и испортила себе настроение. Со мной никогда этого не бывало…

— Ах, друг мой, — успокаивала ее госпожа Соколина, — будто ты не знаешь, что духовные и военные — самый непостоянный народ. Я подозреваю, что пока тебя не было, в ксендза влюбилась какая-нибудь богомолка и отбила его у тебя.

105
{"b":"237997","o":1}