ЛитМир - Электронная Библиотека

Промелькнула новая станция, и Васариса охватило еще большее волнение. Это была та самая небольшая станция, с которой он ровно десять лет назад уезжал в далекую Россию — в широкий мир. Тогда здесь было настоящее столпотворение. Все дороги запрудили пешие, конные и подводы. С помощью какого-то военного он насилу протиснулся на платформу и покинул Литву, чтобы вернуться только теперь. Прошлое вновь ожило в его возбужденном мозгу.

А вот и дорога на Калнинай… В пяти милях от станции и теперь находится село, стоит костел, дальше помещичья усадьба. Васарис заново пережил то страшное мгновение, когда он увидал с холма падающую башню костела, почувствовал, как содрогнулась от грохота земля… Усадьба с парком и чудесным домом… И баронесса Райнакене… Где-то она теперь?.. В России он о ней ничего не слыхал. А настоятель Платунас, викарий Стрипайтис, Рамутис? Кстати, он узнал из газет, что Стрипайтис депутат сейма.

Васарис вновь обратился к умолкшему Мяшкенасу:

— Скажи, ты не знаешь депутата Стрипайтиса? Вероятно, это тот самый, с которым мы до войны служили в одном приходе.

— Конечно, тот самый. О другом Стрипайгисе я и не слыхал. Зовут его Йонас, человек он неотесаный, но дельный.

— Ты с ним встречаешься?

— Еще бы, довольно часто.

— Интересно бы и мне с ним повидаться. Каков он теперь? Прежде увлекался кооперацией.

— Да, он у нас экономист. Говорят, даже во время войны в Киевском университете лекции слушал.

— Непременно отыщу его.

— В Каунасе это нетрудно, даже искать не придется. Впрочем, погоди. Знаешь что? Приходи-ка завтра вечером ко мне. К тому времени и отдохнуть успеешь. Попьем чаю, пригласим Стрипайтиса, еще двух-трех знакомых. Сразу почувствуешь себя веселее.

Васарис согласился, и друзья принялись перебирать общих знакомых. Оказалось, что Мяшкенас хорошо знал и доцента по кафедре истории литературы Варненаса и адвоката Индрулиса. Последний, хоть и был прогрессистом, но тоже бывал у ксендза-профессора, так как состоял с ним в родстве. С Индрулисом Васарис когда-то учился в одном классе гимназии и несколько лет назад встречался в Женеве, где тот изучал право.

Но вот поезд миновал станцию Казлу Руда, и оба товарища вернулись в купе. Приближался Каунас, да и сидеть в ресторане надоело. Профессор Мяшкенас сказал, что не может поместить Васариса у себя, извинившись тем, что у него самого всего-навсего две комнатенки, а тут еще вечные заседания и совещания. Он пожаловался, что из-за жилищного кризиса в Каунасе невозможно устроиться просторней, и посоветовал Людасу остановиться в гостинице «Бируте» или «Рута», а там видно будет.

Наконец показался Неман. Поезд загрохотал по железному мосту и через несколько минут остановился в Каунасе. Мяшкенас помог приятелю получить багаж, усадил его на извозчика и простился до следующего дня.

После заграничных городов Каунас показался Васарису необычайно мизерным и жалким. Приземистое здание вокзала, ухабистая площадь, улица с покосившимися, осевшими деревянными домишками, дырявые крыши, горбатая мостовая. По бокам — глубокие грязные канавы. Он прочел надпись — Проспект Витаутаса… Тощая кляча, громыхая подковами и спотыкаясь, волочила по рельсам какое-то подобие ящика, набитого плохо одетыми пассажирами. У поворота извозчик обогнал конку и оставил далеко позади. Заграничному жителю город казался вымершим. Ни проворно шныряющих автомобилей, ни сверкающих автобусов, ни назойливых мотоциклов, ни торопливых прохожих. Медленные темпы, медленная жизнь. Низкие, прижавшиеся к земле домики, среди которых изредка высятся трехэтажные здания, точно радуясь необъятному простору и незаслоненному солнцу. Деревянные, трухлявые столбы по обеим сторонам улицы перегружены сетью электрических и телефонных проводов. При первой же буре они грозят обрушиться, запутать прохожего в паутине проволоки и казнить током высокого напряжения. А когда ветер дует из переулков, серое облако пыли и мусора скрывает от глаз это убогое зрелище.

Глядя на временную столицу, Васарис посмеивался над собой: «Каково-то тебе здесь придется с твоими парижскими привычками, мятежными мыслями и еретическими стремлениями?..» Он приуныл, и серая, ноющая тоска закралась в его сердце.

Васарис знал, что это только первое впечатление, что Вильнюс захвачен польскими националистами, а Каунас достался нам таким от царской власти, знал, что в этих неприглядных домах кипит работа. Он понимал, что и ему самому надо включиться в нее, что не время предаваться апатии и дурному настроению. Все это он знал, но чувства не повинуются разуму.

К тому же он помнил, что вернулся на родину, не освободившись от тяжелого душевного гнета, который и был источником его пессимизма.

Но вот и гостиница «Рута». Васарис занял номер, распаковал самые необходимые вещи, привел себя в порядок и вышел осмотреть город. Впечатление оставалось все такое же тяжелое, гнетущее. Пустынные и мрачные переулки, мостовая в ухабах, закоптелые, грязные, облупленные домишки. Магазины были уже закрыты, двери и окна заставлены досками, задвинуты болтами и заперты на огромные висячие замки. Стемнело, но на улицах не было освещения, и заграничного жителя пугали скользящие вдоль стен тени. Только на Лайсвес аллее еще толпились прохожие и назойливо звучал разноязычный говор.

Васарис вернулся в гостиницу, лег в постель сомнительной чистоты и заснул в эту первую ночь тревожным сном.

Снилось ему, что он служит обедню в родном приходе, церковь полна народу, неподалеку от алтаря стоят и его родители. Он дошел до чтения евангелия, но позабыл, что надо делать дальше. Начал снова, но на этот раз забыл Confiteor[160] и повторял только одни и те же слова: Меа maxima culpa, mea maxima culpa, mea maxima culpa.[161] Он видит, что мальчики-служки смеются над ним, а родители глядят испуганно и печально кивают головами.

Проснулся он точно с камнем на груди и услыхал, как где-то в костеле зазвонили к ранней обедне.

От этого сна у него весь день ныло сердце, словно в нем сидела заноза.

II

Вечером Васарис пошел к профессору Мяшкенасу. Не успел он переступить порог, как хозяин и депутат Стрипайтис бросились к нему навстречу с распростертыми объятиями:

— А, вот он, наконец, наш европеец! — закричал хозяин. — Ну идем, увидишься со старыми знакомыми. По сему случаю выпьем рюмочку-другую!

Но Стрипайтис отстранил профессора и сам горячо обнял и расцеловал гостя.

— Ну, брат, глазам своим не верю, прямо глазам своим не верю! — все повторял он. — Ой, как давно не виделись… Помнишь Калнинай? Ну и расфрантился ты — истый парижанин! Только кормили тебя, дьяволы, плохо, — прибавил он, вглядевшись в побледневшее лицо Васариса.

А Васарис с неменьшим удивлением оглядел бывшего калнинского викария и ответил:

— Да и ты сам, как я вижу, оевропеился! Еле узнаешь тебя!

Стрипайтис выглядел довольно неказисто в измятых брюках и тесном пиджачке, который едва на нем сходился; безвкусный галстук был повязан криво, волосы он по-прежнему стриг коротко, под машинку, а на жирном загривке так и остались от воротника сутаны две складки.

Но депутат Стрипайтис, по-видимому, был вполне доволен своей внешностью.

— Когда занимаешься общественной, государственной деятельностью, — пояснил он, — в сутане чувствуешь себя связанным. Если приедешь на митинг, ксендза и слушать не хотят, а то еще и освищут и с бочки стащат, черти! И даже рта раскрыть не дадут. Ты, де, ксендз, оттого и говоришь так! А стоит заговорить мирянину — тотчас развесят уши. Однажды все-таки пронюхали, что я ксендз, и пошла перепалка! Паспорт у меня потребовали. Еле вывернулся…

Он бы долго еще рассказывал о своих злоключениях, но тут запротестовал хозяин:

— Дай ему хоть с другими поздороваться, депутат! Еще успеешь просветить его по части общественной работы и агитационной премудрости.

вернуться

160

Исповедание (латинск.).

вернуться

161

Я величайший грешник, я величайший грешник, я величайший грешник (латинск.).

116
{"b":"237997","o":1}