ЛитМир - Электронная Библиотека

— Знаю, знаю, какая твоя забота. И прошлое воскресенье у Ицика агитацию разводил.

— Да прошлое воскресенье и ноги моей не было у Ицика! Моя какая забота? Сами пайщики всякую всячину болтают. Они думают, что потребиловка бог знает какую прибыль дает. Вон Ицик-де на своей лавке дома наживает, а мы-де и по десять рублей дивиденду не получим. Из-за дивидендов, ксенженька, болтают. Кто болтает? Дураки болтают. Будто я не знаю, каковы доходы от потребиловки! Ицик, известно, жид, да и конкуренции раньше не было.

Пускай он теперь попробует дома строить. Я на вас, ксенженька, как на каменную гору полагаюсь… Буду я из-за каких-то грошей беспокоиться!

Жодялис даже разгорячился, а кончив говорить, стал усердно тянуть дым из трубки. Ксендз Стрипайтис задвинул последний ящик. Видимо, не поверив ни единому слову своего противника, он похлопал его по плечу и сказал:

— Ты смотри, Жодялис, против меня не агитируй! Я тебя, как фальшивую монету, насквозь вижу. Ты лучше подожми хвост и ко мне в дверь не суйся, не то я его тебе так прищемлю, что ты завизжишь, как мартовский кот…

Довольный своим остроумием, он захохотал во все горло и вновь пришел в хорошее настроение. В знак одобрения изысканной шутке затрясся от смеха и Жодялис.

— Воля ваша, ксенженька, воля ваша. А когда и сунусь, вы не жалейте — прищемляйте. Только агитировать против вас я не агитирую… Сколько же с меня за керосин?

— Двенадцать копеек.

Жодялис расплатился, взял свой бидон и, вежливо простившись, вышел.

— Сущая змея, — просвещал Васариса Стрипайтис. — Ты его еще узнаешь, увидишь, какой это интриган. Сам передовой, социалист, «Литовский крестьянин» выписывает, а такой смирной овечкой прикидывается. Знаю я, какую он агитацию против меня разводит. Юле говорит, сама прошлое воскресенье слыхала.

— Агитацию, ксенженька, истинно агитацию, — вмешался причетник. — Всю обедню и проповедь у Ицика просидел.

— На прошлое рождество, когда по дворам Христа славили, я к нему не заезжал. И во время проповеди задал ему жару… Если он не уймется — огласим по имени-фамилии.

— Из-за чего же вы так ссоритесь? — поинтересовался Васарис.

— Довольно и того, что он социалист. А главное, из-за потребительского общества и лавки. Прошлой весной он и его дружки вздумали сами открыть кооператив. Нет, говорю, погоди, приятель, социалистического кооператива я в своем приходе не потерплю. Созвал собрание, порешили, сделали всё, что полагается, съездил я к начальству, подмазал — и открыли католический кооператив. А Жодялис остался на бобах. С этого и началось… Да ты сам увидишь, как здесь жизнь кипит. С «Сохой» тоже целая история. Прямо с боем отбили у социалистов.

Они вышли из лавки, заперли ее и направились к настоятелю ужинать. Было уже совсем темно. Моросило. На костельном дворе уныло шумели липы, а впереди темнела громада костела. Лишь в одном окне мерцал красный огонек лампады. Два ксендза молча перешли двор и исчезли в саду настоятеля.

В эту ночь Васарис долго не ложился, несмотря на усталость после долгой поездки на лошадях. Он заучивал найденную в польском сборнике надгробную проповедь на тему: «Et omnis, qui credit in me, etiam si mortuus fuerit, vivet» — «Верующий в меня, если и умрет, оживет».

Когда наконец он погасил свечу и лег, в памяти его мгновенно всплыли все дневные впечатления: дорога, встреча во дворе с настоятелем, прыгающая на цепи собака, Юле, Стрипайтис, Жодялис. Время от времени он машинально повторял: «Et omnis, qui credit in me, etiam si mortuus fuerit, vivet».

Но вскоре глубокий тяжелый сон заглушил все его мысли и впечатления.

III

После того, как ксендз Людас Васарис отслужил свою первую обедню, у него еще оставалось до отъезда в Калнинай два месяца свободного времени, в течение которых он мало-мальски приучился выполнять обязанности священника. Вначале они доставляли ему множество тревог и неприятностей. Первую обедню он служил страшно долго, с запинками и ошибками. То он не вовремя преклонял колени, то забывал поцеловать алтарь, то повертывался не в ту сторону, а один раз, обернувшись к молящимся, вместо «Dominus vobiscum»[107] запел «Oremus».

Всякий раз, когда Васарис делал ошибку и спохватывался, его бросало в жар, он краснел и еще больше терялся. От духоты и волнения ему было так жарко, что пот катился по его липу, а когда он после стал снимать облачение, оказалось, что подризник от подмышек до пояса выкрасила промокшая от пота сутана.

В тот день проповедь была приурочена к торжеству, но составлена так бестактно и безвкусно, что бедняга новопосвященный, слушая адресованные ему обращения, восклицания, намеки, видя, как на него указуют перстом перед всеми молящимися, не знал, куда глаза девать, и чувствовал себя точно рак, которого варят на медленном огне. Слова этой проповеди долго потом звучали в его ушах.

— О благословенный юноша, — восклицал громовым голосом проповедник, — не о тебе ли рёк Христос, что ты соль земли, что ты свет мира? Итак, ныне ты впервые засветился небесным огнем, совершая жертвоприношение святой литургии. Ты светишь своим возлюбленным родителям и домочадцам, ты светишь своим сродникам, соседям и всему благословенному приходу, и да поможет тебе господь стать светильником пресвятой нашей матери-церкви, примерным служителем святого алтаря.

Слышно было, как зашмыгали носами чувствительные бабенки. Легко было догадаться, что проповедник намеревался потрясти сердца слушателей патетическими словами и приближался к эффектнейшему моменту — когда все должны были прослезиться и пасть на колени. С отвращением ждал этого Васарис. Он знал, что проповедь слушают ксендзы, слушают несколько студентов — товарищей его по гимназии, слушает доктор Бразгис, который попрекал его когда-то помыслами о девицах, слушает, наконец, госпожа Бразгене и, конечно, смеется над «благословенным юношей, солью земли и светом мира».

Между тем лицо проповедника озарил молитвенный восторг, он в экстазе протянул руки к новопосвященному и запел сладчайшим голосом:

— Узрите, узрите сего воина Христова, который оставил отца своего и мать свою, братьев и сестер, отрекся от богатства и славы и вышел на битву за церковь божью, вышел благовествовать святую веру заблудшему миру, — миру, который готов смотреть на его черное одеяние, как на черное клеймо.

Тут проповедник снова возгорелся гневом, и голос его загремел еще громче.

— Но убоишься ли ты, юный священник, козней греховного мира и могущества адовых врат? Ты, кого мы видели здесь пылающим пламенем молитвы, ты не убоишься! Ныне ты вознес жертву святой литургии за всех верующих и заблудшихся, и мы преклоняем колени и молимся отцу небесному, дабы он, милостивый, дал тебе претерпеть до конца. О пресвятая дева, матерь божья!..

Начался громкий плач, и все упали на колени. Стоявшие в пресбитерии знакомые Васариса не знали, как им быть, и поглядывали на новопосвященного. Кое-кто опустился на одно колено. А новопосвященный стоял по-прежнему весь красный, понурив голову, и ждал конца своим мучениям.

Долго вспоминали прихожане знаменитую проповедь на первой службе ксендза Васариса, а сам он не забывал ее всю жизнь.

Совершать богослужение Васарис научился сравнительно быстро. Через две недели он уже мало отличался от любого другого ксендза. Только жутко ему было выходить из ризницы, когда на него смотрели все молящиеся, а бабы-богомолки встречали млеющими от восторга взглядами и благочестивыми вздохами.

Удручающе действовали на молодого ксендза и исповеди. В первую же пятницу настоятель попросил помочь ему, потому что в этот день исповедующихся собралось больше, чем обычно. Прочтя надлежащую молитву святому духу и проверив несколько раз, не забыл ли он формулу разрешения, ксендз Людас вошел в исповедальню. Увидев это, богомолки, и вообще большинство исповедующихся, которые с самого утра толпились возле исповедальни настоятеля, как стадо овец ринулись за ним и обступили со всех сторон, а у настоятеля осталось лишь несколько человек.

вернуться

107

Господь с вами (латинск.).

62
{"b":"237997","o":1}